— Ребята, за мной, вперед!
Его тут же обогнали. Метрах в ста грохнул взрыв: кто напоролся на противопехотную, из его роты или из чужой? Воронков вздрогнул, ощутил во всем теле резкую боль, будто его самого подбросило, искромсанного, в воздух и шмякнуло оземь. Захрипел еще неистовей:
— Приготовить гранаты! К траншее, вперед, ура!
Орали «ура!» и матерились, и Родину со Сталиным поминали, зверея от собственных криков и от близости смерти: она проходила возле каждого в сантиметре, в миллиметре, опаляя живую плоть мертвящим холодом. Притворявшимся жгучей, испепеляющей жарой. Солнце подымалось, белесое, и также жгло, то выныривая из клубов дыма, то заволакиваясь ими. Жара, жара. Холод, холод…
Снова жахнул разрыв, и снова, но Воронков бежал, уже ни о чем не думая. Бруствер немецкой траншеи, утыканный веточками, неудержимо близился: в траншее мелькали каски и пилотки, навстречу роте стегали автоматы и пулеметы. В цепи падали и не вставали, Воронков этого не видел. Он видел одно — оплывший бруствер, утыканный березовыми ветками. Метров с тридцати швырнул в траншею гранату, через пяток метров другую. А затем и его ребята забросали траншею «лимонками» и РГД, прострочили из автоматов и ручные пулеметов.
Вслед за гранатами и очередями сиганули поперек бруствера сами. Спрыгнув в траншею и ушибив больную ногу, Воронков огляделся, дал короткую очередь вслед убегавшему за поворот немцу. В подбрустверном блиндаже распахнулась дверь, вывалился простоволосый, в распахнутом френче солдат с поднятыми руками, вроде бы раненый или контуженый, с таким возиться не резон. Сызнова начал думать Воронков? Молодец! Шевели мозгами и вперед…
Сердце бахало, ныла голень, пестрые круги плыли перед глазами. Встряхнувшись, Воронков похромал в соседнее колено, где слышались взрывы гранат, автоматные очереди, неразборчивые крики. Рядом рванул снаряд, поверх траншеи полыхнула струя огнемета. Беда, если кто не убережется. Зуенок не уберегся, и другие тоже. Что с ними? Живы ли?
За углом траншеи уже стихло: лежали побитые немцы, бойцы-казахи потрошили их ранцы, Дмитро Белоус индивидуальным пакетом перевязывал руку старшине Разуваеву.
— Клюнуло? — хрипло спросил Воронков.
— Фигня, — ответил Разуваев. — Дмитрий, закругляй перевязку!
— Очищаем траншею — и в ход сообщения! — приказал Воронков. — На плечах фрицев ворваться во вторую траншею!
— Правильно, лейтенант. Не дать им опомниться, — сказал Разуваев.
— Ты с Белоусом действуешь, с казахами! Одного беру с собой.
— Иван Иваныч готов, как пионер! — И в этой обстановке старшина Разуваев пытался шутковать.
— Пошли!
— Есть, товарищ лейтенант! — за всех отозвался длиннорукий рябой казах с седеющими усиками и злобно-веселым взглядом из-под низко надвинутой каски, — тот, в кого ткнул пальцем Воронков.
Стараясь не думать о ноющей голени, как не думал о ней, когда бежали нейтралкой, Воронков затрусил по траншее, за ним, дыша в затылок, — ефрейтор-казах и подвернувшийся под руку ефрейтор-туркмен, ручной пулеметчик.
15
Дымом забивало легкие, глотку — мокротой, и Воронков то и дело отхаркивался себе под ноги. Пробежали одно колено, второе — немцев не было, и за очередным поворотом лейтенанта будто озарило: мы же на высоте, моя рота на высоте! Пусть высота 202,5 еще не взята, но вот оно, подножье, вот первая линия траншей — уже наша! Уцелевшие немцы по ходам сообщения отступают ко второй траншее. И нам туда. На плечах противника. Удирающие немцы — это ли не радость?
Слезились глаза от пороховой гари, от тротилового чада, от смрада горелой резины и человечьего мяса: огнеметы били своими испепеляющими струями и с той и с другой стороны. От этого и тошнило — впору вырвать. Но все побоку, главное сейчас — бегом за немцами, во вторую траншею. Хотя еще и в первой рукопашная не кончилась: в разных коленах ее кричали «ура!» и невнятно — по-немецки — стреляли из автоматов, взрывались гранаты.
Сверху, с пригорка, МГ кинжальным огнем простреливал первую траншею, на стыке с ходом сообщения, в который выбегали наши бойцы. Воронков сказал:
— Слушай, пулеметчик! Оставайся здесь! Уничтожишь немецкий расчет — догонишь роту, понял?
— Понял, товарищ лейтенант!
— Выбери удобную огневую позицию и бей без задержки! А мы дальше…
Ефрейтор-туркмен, пожилой, усохший, с кривым шрамом на щеке, начал устанавливать «дегтярь» на бруствере. А Воронков с казахом рванули ко второй линии траншей. Едва они выбежали за выступ, как им навстречу кинулись трое немцев, спасибо казаху, упредил, врезал очередью, молодчага ты, рябой казах со злобно-веселыми глазами под облезлой, со вмятиной каской с красной звездой! И себя спас, и лейтенанта Воронкова заодно. Ну и реакция…