И, пусть нас простят, мы начинаем хохотать, оба, по разные стороны телефонной связи, и наш утробный, грубый, оскверняющий официальную скорбь дня хохот гремит над весенней почвой.
Потом я спрашиваю:
- А как же Кулешов?
И мой товарищ ничего мне не отвечает. Он молчит, мой друг, и я все понимаю.
Принуждение невозможно, если народ сопротивляется. Но сопротивляется ли народ?
И приснился мне странный сон: будто я нахожусь в кутузке. Там бетонные стены, лампочка в сетке намордника, страшная железная дверь. К счастью, в камере я не один - за столиком сидит человечек, он невзрачный, лысоватенький, плюгавенький, похож на кассира, в очках, под рукой деревянные счеты и гроссбуховский фолиант.
- Устали-с от суеты мирской? - говорит он мне. - Отдыхайте, у нас здесь благодать, тишина.
- Где я?
- Вопросики у нас возникли, молодой человек, - говорит и листает книгу.
- Где я?! - ору. - И кто вы такой?!
- А вот кричать не надо. Не надо! А то сделаем больно.
- Не имеете права.
- Все мы имеем, все, - спокойно говорит кассир и гладит флюгерную лысинку. - Попрошу отвечать на вопросы.
- Это... это черт знает что!
- По какому праву ты, сволочь, пишешь вредный для нашего общества роман?
- Какой роман? - искренне удивляюсь я.
- Вот этот самый. - Кассир из ящика вытаскивает и хлюпает на доски стола довольно-таки пухлую рукопись.
- Что это? - не понимаю.
- Прочитать?
- П-п-пожалуйста.
- Вот это как понимать: "Между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть"?
- А-а-а, - облегченно вздыхаю. - Так это наброски... это пока все в мыслях, понимаете?.. Он же еще не написан... - И вдруг торжествующе воплю: - Так, значит, я его напишу?!
- Иван Иванович, - скучно говорит человечек, - объяснитесь с товарищем провокатором.
В камеру вваливается громила с красногвардейской рожей, жующий тараньку. Смотрит на меня мелкими рецидивистскими глазенками.
- Ну-с, Тараненко, объясните гражданину Александрову, в какой стране он имеет честь проживать!
- Это можно! - И многопудовый кулак тыркается в меня.
Я отлетаю в ночные звезды, в межгалактическое пространство, между землей и небом на высоте горизонта пространства вольного власть?
Потом мне удается открыть глаза, и меня участливо спрашивают:
- Ну-с, будем уважать народ?
- Б-б-будем.
- Прекрасненько, так и запишем.
- Но послушайте, - пытаюсь говорить. - Если я не совсем в чем-то прав, пусть меня поправят, только зачем такими бесчеловечными методами...
- Слушай, ты, аполитичная сволочь, - цедит человечек сквозь зубы. Народ тебе, накипь, не позволит порочить великие идеи! И самого себя! Народ все знает...
- А где этот народ?
- Там! - И тыкает кассирский палец вверх. - Свободный, гуляет над твоей головой. А ты здесь будешь гнить!
- Но за что?
- Опять не понял?
- Не понял.
- Тараненко!
- Понял-понял.
- Что?
- Все.
- А конкретно?
- Роман писать не... не...
- Ну?
- ...нежелательно!
- Молодец! - умиротворенно заулыбался человечек. - А еще?
- Не... не знаю...
- А если подумать? Вот что ты, блядь, сейчас делаешь?
- Сижу.
- Нет, ты думаешь сидя! - Кассир клацнул костяшкой счетов. - А думать мы тебе категорически запрещаем. Раз! - И снова клацанье костяшки. - За тебя есть кому думать! Два! - Клацанье костяшки. - И три! Ты должен признаться, что ты верблюд! - Клац-клац-клац.
- А почему верблюд?
- Потому что не думает! - хихикнул мой плюгавенький враг. - И не гонобобелится, как некоторые, а идет, куда его гонят.
- Разрешите с вами не согласиться. Один мой товарищ, кстати, сексот, считает...
- Здесь все мы считаем! - взвизгнул подземельный человечек и шлепнул изо всех сил ладошкой по рукописи - и та неожиданно взорвалась ярким обжигающим фейерверочным пламенем.
Рукописи не горят?
И я проснулся, и было новое утро, и О. Александрова варила на кухне кофе, и мы потом пили этот тахинно-виниловый напиток, и слушали по радио траурное аппанассинато, и почему-то ни о чем не говорили. Закончив завтрак, я предложил:
- Давай заплатим за квартиру?
- Зачем?
- И начнем новую жизнь.
- Давай, - согласилась жена. - И надень новый костюм.
- Зачем?
- Встречают по одежке...
- Я сначала пойду в ДЭЗ...
- Иди, там тоже люди.
Я пожал плечами и ушел в комнату, где и переоделся. У нового костюма был запах теплого поля.
- Я пошел! - крикнул у входной двери.
- В новом костюме?
- Да!
- Ни пуха!
- К черту, - буркнул я и сделал шаг за дверь, потом шаг по лестничной клетке, потом шаг по ступеньке, и еще один шаг вниз, и еще шаг, и еще шаг
шаг
шаг
шаг
шаг
шаг
Плата за шаг?
молодцеватый молоденький офицер торопился, у него было отличное настроение, поскольку жена наконец разродилась ребенком.
- Скоренько-скоренько, - говорил он смертнику. - Что ты там копаешься? - И подчиненным ему солдатам внутренней службы: - Представляете, пацана родила. Четыре кило и четыреста граммов. Е'мать твою! Богатырь! Так, выходи, - приказал он человеку в камере. - Руки за спину! Шагом марш!
В дирекции по эксплуатации зданий рыдало радио. Дверь, мне нужная, оказалась заперта. И я отправился на поиск живых людей. Никого не было, кроме шалой, изморенной бессонными ночами любви девицы, которая общалась по телефону:
- И он что? А она что? А он? А она? И он? А она? И что? С ним? Без него? В него? У-у-у!
- Девушка, - не выдержал я, - а где Ильина-Бланк?
- А она? А он? И она? И он? Лю-ю-юбят?
- Девушка!
- Вы что? Не видите? Я разговариваю...
- Вижу, - решил не отступать. - Где Ильина-блядь-Бланк?
- Любят, надо же! - И мне: - Нет Ильиной, блядь, нет, и бланков тоже нет!
- А где она?
- Гражданин! - Девушка от возмущения поднялась с места. Грудь у нее была великолепная; на такой груди спи, как на пуховой подушке. - Вы знаете, какой сегодня день?
- Какой?
- Черный день календаря!
- Извините, - сказал я. - У вас красивая грудь, - сделал комплимент. - На такой груди можно спать, как на пуховой подушке. Желаю успехов! - И ушел.
Поговорим о любви. Почему-то лицемерно считается, что детишек находят в капю-ю-юсте, а того, кто считает, как я, например, что все-таки их находят в плодах манго, обвиняют бог знает в чем.
А что касается девушки из дирекции по эксплуатации, то у нее действительно красивая грудь. И долг каждого мужчины говорить ей и подобным ей об их достоинствах, им это нравится, хотя некоторые привередливые могут залепить пощечину.