Врачи рекомендовали Альке черешню, и вместе с ней я тоже лопал черешню, и мы с А. плевались друг в дружку черешневыми косточками, и это нас веселило. Потом Алька умерла, я же остался и теперь плюю косточки черешни, записываю всевозможные мысли и размышления на клочках бумаги и в тетрадку, а тот, кто со мной рядом, давясь ягодой, теребит меня:
- Вождя? Какого вождя?
На это я отвечал, что у него, неряшливого, будет или дизентерия, или несварение желудка.
Не поверил, и зря. На следующий день престолонаследник сидел на унитазном лепестке и страдал, отягощенный неожиданной хворью, жаловался:
- Аида отвергла. Окончательно.
- Почему?
- Животом маюсь.
- Ты ж меня не слушаешь, засранец!
- Буду слушать.
- И что же?
- Автомобиль подарю, если вернешь... невесту...
- Невесту?
- Да, я решил жениться... - Потупил взор. - Сходи к ней, пожалуйста. Вот адрес. - И черкнул закорючки на бумажном клочке. - Скажи, что я ее люблю всеми... как это... фибрами...
- Скажу, - пообещал.
И пока геморроидальный Бо, подобно политическому деятелю эпохи распада, сосредоточивался на внутренних проблемах, я отправился к его любимой невесте.
Как говорится, через страдания - к познанию мира и себя.
Невеста была омерзительна, у нее были такие кривые ноги, что возникало впечатление, что она родилась и жила на лошади. Более того, Аида имела такую растительность, что казалось - имеешь дело с дикой гориллой. Мало того - впихивала мою же голову к себе в пах и ласково урчала:
- Ну, еще... еще... еще... О-о-о, какое щастя!
Из журнальной просветительской публикации я как-то узнал: жена, любя мужа своего, решила внести в их сношения новую интимную ласку. Так супруг, дикарь, возмутился и наорал на женщину, мол, кто тебя, постельная террористка, такому эротическому безобразию научил, и энерговооруженным половым органом, как дубинкой, по ланитам... по ланитам...
Я все это к тому, что нельзя сделать счастливым того, кто сам этого не хочет.
- Простите, вы сказали: счастье? - слышу недоуменные голоса.
- Нет, - отвечаю, - я сказал: щастье!
Дело в том, что когда я слушаю политико-массовую бредятину очередных вербовщиков в туманное, но светлое и счастливое далёко, у меня возникает впечатление, что я вместе с малотребовательным народонаселением являюсь заложником душного бесконечного туннеля, похожего на уже изрядно отработанный кондом с вязкой, мутной и пустой спермой.
Скоростное шоссе, по нему мчат автомобили. Жаркое солнце бьет в лобовое стекло. В комфортабельном салоне лимузина двое: Ник и Николь, красноречиво молчащие. Красотка в джинсовом костюмчике независимо поглядывает на мелькающие изумрудные поля и такие же перелески. Молодой человек невольно косится на ее прелестные ножки.
- Русские в таких случаях говорят: на чужой каравай - варежку не разевай, - хмыкает его спутница.
Лимузин опасно виляет на трассе. Водитель, чертыхнувшись, желает достойно ответить, да только обиженно поджимает губы, устремляя взгляд к линии горизонта.
Убаюкивающий шелест шин, необратимо склоняющийся солнечный диск, мелькающие малахитовые лесочки... Хорошо!..
А на Посту происходят следующие события: огорченный жизнью Ваня оптимистично похрапывает на кушетке. Вокруг него хлопочет Любаша. Загоруйко закрывает на амбарный замок дверь каморки - там его самодельная химическая лаборатория:
- Я уж пойду, пожалуй.
- Пешком? - удивляется женщина.
- Не привыкать, - отмахивается ученый. - До Химзавода, а там автобусом.
- Бог в помощь!
- И вам его же! - покачивает головой. - Ох, Ваня-Ваня! Мир пропьет.
- Это как водится, - вздыхает Любаша. - Говорила ему, дураку: куда пить заразу в такую жарынь?
- Проспится, пусть загогулит в журнале, - делает витиеватое движение рукой в воздухе, - что принял дежурство.
- Да-да, конечно, - уверяет женщина. - Не волнуйтесь; я его, лихоимца...
- Чтоб недоразумений никаких не было... - Бормоча, Загоруйко выбирается на крыльцо; в его руках старая хозяйственная сумка.
Потом глянул окрест, вдохнул впалой грудью степного полынного привольного духа... Хорошо!..
Итак, Аида была счастлива. Ей можно было только позавидовать, но зависть, утверждают, нехорошее чувство, и поэтому я попросил удивительную женщину быть благожелательнее к моему другу. Но она, бесхитростная, тут же мне такое сказала, что я понял: автомобиль не увижу. Что же она, изысканная белошвейка, сказала? Она сказала:
- У него воняют носки.
- Как? - не понял я.
- И ноги тоже. Как сыр.
- Ты любишь сыр?
- Я люблю тебя, Алекс.
- Если ты любишь меня, - сказал я, - то полюби и сыр.
- Почему?
- Потому что у него запах ног и носков моего товарища.
- Нет! - решительно отвечала привередливая прелестница. - Он... он... еще газы пускает... когда на мне... и когда ест...
- Надо терпеть, - отвечал я. - Бог терпел и нам велел.
- А я не хочу терпеть.
- Тогда прощай!
- Подожди, не уходи, я еще хочу щастя, - просила.
- За счастье надо платить.
- А что мне делать, если и вправду не люблю сыр?
- Выходи замуж за Бо и стирай носки в холодной воде.
- И ты меня будешь любить, Саша?
- Нет.
- Почему?
- Умру.
Вынужден вновь, как Автор, вмешаться в стройный, но абсурдный ход повествования. Вернее, вмешивается жена. Вечером, я обнаруживаю ее на кухне, которая одновременно служит для меня рабочим кабинетом. Жена тихо, как птица, сидит в потемках, это меня настораживает.
- Что такое? - включаю светильник. Лицо жены - лицо человека, отравившегося в очередной раз пищевым продуктом. И я волнуюсь. - Ты что-то съела, дорогая?
- А ты? Ты ничего не съел?
- Утром. Хлеб с маслом.
- По-моему, ты объелся белены. Утром.
- Я не понимаю твоих шуток.
- А я твоих! - И безжалостно трепыхает рукописные страницы. - Это что такое?.. Ты обо мне подумал? О себе подумал? О ребенке?!
- Ты беременна? - Плюхаюсь на колени, прислоняюсь ухом к мелкому животу. - Не ошиблась?
- Ошиблась, что связалась с тобой.
Я не слушаю: а кто там? Мальчик или девочка?
Любимая страдает, любимая пихается, любимая кричит, что я бесконечно пошл, что я замахиваюсь на самое святое, на единственное, что у нас осталось...
- У кого? У нас?
- У народа! - Моя женщина прекрасна в праведном гневе.