- Народ? - удивляюсь я. - Где он? - заглядываю под стол, табуреты, в посудомойку, в шкаф. - Эй, народ, выходи!..
- Прекрати!
- Нет народа, - развожу руками. - Весь вышел. Остался один гурт, то есть стадо, а в таком стаде все счастливы и испытывают самые трепетные и нежные чувства к своему пастырю.
- Я не хочу тебя слушать, паразит!
- Все это называется харизмой.
- Не ругайся!
Я смеюсь: милая, это неприличное слово всего-навсего обозначает отношение овец к пастырю... беспрекословное... любвеобильное, и если пастырю вдруг вздумается повернуть в пропасть...
- Но мы же не овцы, - замечает жена. - И не свиньи.
- А кто же мы?
- Я, наверное, в твоих глазах обезьяна?
Я взрываюсь: почему в моих бумагах постоянно производится сыск? Герой - не Автор, Автор - не Герой; Автор не отвечает за помыслы и деяния откровенничающего прохвоста, мало ли что ему, молодчику, в голову ударит... как какому-нибудь пастырю...
- А еще фантастическая феерия! - плачет жена.
- Что? - не понимаю. - Фантастическая феерия?
- Это что?
- Это... это игра воображения. Ты отказываешь мне в игре воображения?
- Я тебе никогда не отказываю, - страдает. - Ты меня не любишь.
- Люблю, - утверждаю. - Люблю.
- Я же для тебя в постели кто? Обезьяна?
- И вовсе нет.
- А кто же?
- Ты?
- Я... я...
- Ты... приятное во всех отношениях невиданное зверюшко.
- З-з-зверюшко? - рыдает.
- Зверюшко, - подтверждаю.
- А как я пахну? - рыдает; я целую солено-маринованное родное лицо.
- Пахнешь счастьем, - отвечаю.
- Счастьем? - не верит.
В х-фокусе объектива - прекрасная счастливая планета Земля.
На околоземной орбите - спутник-разведчик. Он ведет секретную съемку Объекта. Средний план: огромный аэродромный ангар в степи, огороженный колючей проволокой; пристроечка Поста у металлических ворот. Крупный план: осколки стекла под металлическим брусом. Снова средний план: разбитая ухабами дорога, по которой тащится невразумительный человечек.
Скоростная трасса - убаюкивающий шелест шин. И вдруг машина съезжает на проселочную дорогу, качается на колдобинах. На немой вопрос спутницы Ник отвечает:
- Пилот устал. Привал.
Лимузин мотает на непроходимой дороге, ведущей к местной речушке.
- Ой! Куда мы?.. Боже мой! - страдает Николь.
- Не пугайся, милая. Это только начало, - мстительно усмехается водитель, - нашего полета. Обещаю как бывший летчик.
- Что?! - прыгает на сиденье, точно кукла.
- Какой русский не любит быстрой езды!
- Ничего не слышу... О, какая глушь!
Наконец наступила первозданная тишина. Бархатная пыль падала на лобовое стекло. В чистых небесах катило гигантское велосипедное колесо с лучами-спицами. Ультрамариновая излучина речки манила.
- Нырнем под корягу? - Ник освобождался от летнего костюма, обнажая свою атлетическую стать.
Спутница заметно замялась. Ас журналистики, передернув тренированными плечами, с разбега нырнул в прохладные воды и под корягу.
И пока он барахтался в речке, Николь вытащила из своей спортивной сумки приборчик, быстро пощелкала цифровыми клавишами: запульсировал световой сигнал приема сообщения. Удовлетворенно вздохнув, вернула шпионскую принадлежность на место.
Потом... Ник вынырнул и тотчас же ушел под воду с головой. В случайную азиатскую речушку вступала прекрасная молодая и совершенно нагая богиня - богиня Европы.
Почему умерла прекрасная куколка Алька? Думаю, на солнце случилась термоядерная вспышка - лучи прожгли атласную защитную небесную оболочку... потом атласную защитную телесную оболочку А. - ее лакричная кровь вскипела и обесцветилась.
Бесцветный лак крови.
Я хочу одного: чтобы в меня не запускали лекарские хозяйственные лапы в поисках смерти в рубиновых кишках... Впрочем, будут ли кишки цвета лжи?
Ложь во спасение?
- Аида тебя любит, Бо, - врал я другу.
- Спасибо! - И смотрел предательскими глазами раба.
Почему я не говорю правду? Потому, что хочу жить. И каждый мечтает выжить в стране провокационных экспериментальных упражнений.
Помню, когда мы жили, было странное лето - была жара и жирные тюфячные миротворческие гусеницы издырявливали листья с маниакальной целеустремленностью, и какая-то соседская бабулька упросила меня и Альку собрать тварь с виноградника. И мы собрали коробку кишащей мелкотравчатой дряни - собрали за шоколад.
И делили его, когда появился Бонапарт. Он с трудом носил свою олигофреническую голову и от жары пускал хоботок соплей и слюней. Увидев шоколадку, Бо занючил:
- А мне-е-е?
- На, - сжалилась А.
- Нет, - сказал я. - Сначала пусть сожрет это. - И указал на коробку, где кишели гусеницы.
- Да? - удивился Боря. - А они вкусные?
- Объедение.
- Не надо, - сказала Алька, - это кушать.
- Надо, - отвечал я. - Отдам всю шоколадку.
- А? - И Бо облизнулся.
- Ну! - занервничал я.
- Не надо!!! - кричала А., и я толкнул ее на солнцепек.
И она побрела прочь, загребая пыль сандалиями, а я остался, и в моей руке таял шоколадный сургуч.
- Ну, я жду... Раз-два-три...
И загипнотизированный куражной сладостью... моим голосом... мутной болезнью... Бо вытащил полное извивающееся тело многоножного существа из коробки и перекусил его надвое. Брызнул в стороны изумрудный сок брюшины.
... Я ел черешню, плевал на себя косточки - мокрые, скользкие, онкольные, гранитные, когда пришел Бонапарт. Он взял целительную черешину, надкусил, как гусеницу, но, вспомнив о драме своего желудка, отбросил ягоду:
- Приглашаем на свадьбу двух любящих сердец.
- Поздравляю, - не удивился я. - Как невеста?
- Беременна.
- Уже?
- Что ж! - Самодовольная жульническая улыбка. - Какой ты сделаешь нам подарок?
- Я же сделал!
- Какой? - оторопел жених.
- Я подарю вам автомобиль. Твой, который теперь мой.
- Мой? - еще больше оторопел жених.
- Теперь он мой, - твердо отвечал я. - Забыл наш уговор?
- Ну да, ну да, - задумался мой собеседник. - Однако у нас к тебе просьба...
- Слушаю?
- Я хочу быть полезным членом для нашего общества.
- Как? - удивился я. И перестал есть черешню. Если бы не удивился, я бы продолжил жрать ягоды, а так очень удивился и спросил: - Повтори, будь добр, что ты сказал?
Мой друг стеснительно поводил жирондистской ногой... выгнул маклерскую грудь... и повторил: