Чтобы успокоить разгневанную хлюпающую похоть, было выдано каждой по бутылке вермута из солнечной Италии. Юные греховодницы тут же вылакали все и принялись разоблачаться, как в стриптиз-баре Орландо. Их было четыре, прекрасных и удивительных голых фей, которые, толкаясь потертыми боками, принялись ходить по комнатам в поисках счастья. Я бы снова с удовольствием утешился меж их ног, где находились ароматные, поросшие жестким кустарником расщелины, да слово надо держать - и поэтому явил возбужденным пьяным мегерам писаного красавца Бо.
- Сделайте его счастливым, - попросил я, вспомнив Альку. Вспомнив ее, подумал: может быть, хорошо, что она умерла?
Не знаю, что солдатки любви делали с моим товарищем, но мне, сидящему на кухоньке, казалось, что в квартире совершается радикальная перепланировка с перестановкой мебели. При этом неслись такие вопли, визги, стоны, что возникало впечатление: моему счастливому другу отрывают все, что только можно оторвать.
После окончания love story я отдал одноклассницам, как договаривались, компрометирующий материал и, проводив их, оплодотворенных тварей, до порога, вернулся к Бо. Он был бездыханен и немощен, лежал ничком в вонючей клейкой луже отработанного счастья.
- Ну как, брат, еще хочешь? - поинтересовался я.
- Нэ-э-э, - простонал. - Больше не надо.
- А что так?
- Они... они чуть не оторвали, - пожаловался, - зубами...
И он, безусловно, прав, мой приятель: свои чувства надо сдерживать. Аида, близорукая сука, пренебрегла этим - и едва не лишила человечество жизни, а мужа хорошей работы; такая вот неприятность.
Утомленное солнце склонялось к закату и мысли о заслуженном отдыхе. Бледные фиолетовые тени неба намекали о сумерках. Природа, истомленная дневной жарынью, оживала.
Оживал и человек на Посту весьма секретного Объекта. Ваня с трудом разлепил раковины глаз, и перед его мерклым взором предстал непрезентабельный скукоженный мирок, где полностью отсутствовал смысл бытия. Проще говоря, пожар похмелья бушевал в груди у горемыки, и это пламя можно было потушить только определенным горюче-смазочным материалом.
- Ой, дурно мне! - взвыл Ванюша, шурша во рту наждачным языком. - Нет счастья в жизни.
- Пропил ты его, бедовый, - услышал женский голос.
- А ты кто? - искренне удивился, увидев малознакомую знакомую.
- Ууу, допился! - обиделась та. - Люба я, Любаша. Кто клялся в любви до гробовой доски? - И ее требовательные сильные руки взболтнули несчастного бражника.
- Не надо так, - сознательно предупредил тот. - Я человек неожиданный.
- Это уж я поняла, - запричитала женщина. - Вот дура-то стоеросовая! Ушла бы с приличным человеком.
- Это еще с кем?
- Да твой соподельник, что ли? Сразу видать... уважительный он, обходительный.
- Загоруйко, ага? - Похмельно-мутноватая пелена поползла с глаз, и Ванюша увидел перед собой дощатую дверь, закрытую на амбарный замок.
Судорога надежды пробила измученные члены выпивохи. Лицевые мышцы слепились в подобие улыбки. Нетвердым, но верным шагом шагнул к заветной двери. Решительным движением скрутил косметическую преграду.
- Что ж ты, вражина, делаешь? - закричала Любаша.
Однако вредитель уже вовсю хозяйничал в маленькой химической лаборатории. Там на столе стояли приборы, аппараты, колбы, на стене висели таблицы с формулами и портретик бородатого Д.И. Менделеева. Ваня нюхнул одну колбу, другую и наконец заметил под столиком странный аппарат, похожий на самогонный. Шланг из него опускался в бутыль литров на десять, где клубилась подозрительная свинцовая субстанция.
- Во! Профессор дает, - обрадовался сменщик, - а говорит: не употребляю, не употребляю! Сейчас мы десять капель в целительных целях.
- Ванюшечка, а может, не надо? - высказала здравую мысль женщина. Все ж таки химия.
- Вся жопа синяя! - мило хохотнул пьянчужка, опрокинув к лицу посудину в попытке выцедить лечебную дозу.
Тщетно - тяжелая мглистая субстанция гуляла в стеклянной оболочке, не желая ее покидать.
- Что за, мать моя, бутылка?! - взревел Ванечка, встряхивая таинственный сосуд. - Зараза, не идет! Ну, химия, в Бога, в душу!..
- Ой, брось ты это дело подсудное! - всплеснула руками Любаша.
- Как? Бросить?! - взъярился не на шутку. Но потом хохотнул: - Ха-ха, бросить! Точно! Я покажу, как издеваться над мирным человеком! - И с этими словами, обхватив бутыль, точно бомбу, начал выбираться из домика. - Все равно выдеру счастья! Я не я буду!
Сиреневые сумерки ниспадали с вечных небес. Багровел прощальный закат. Степь благоухала сладкой горечью полыни. Однако человеку на крыльце было не до красот божественного мироустройства. Подняв над бедовой головушкой стеклянный снаряд и такелажно крякнув, он от всей взбаламученной души шваркнул ненавистный предмет о все тот же металлический брус.
Крепкое литое стекло лопнуло, удовлетворяя оглушительным звоном вредителя. Потерев мозолистые ладони, утомленные неожиданной работой, пропойца исчез в домике. А над стеклянными сколками и металлическим брусом закипало необычное мглистое облачко. Оно быстро разрасталось, теряя плотность: становилось все больше и больше...
Наконец легкий степной ветерок колыхнул это странное газовое облако в сторону ангара. И оно поплыло туда, сливаясь с сумерками. И скоро через щели заплыло в ангар, так похожее на мифическое опасное чудовище, разбуженное человеческой беспечностью.
К сожалению, мы сами часто устраиваем себе же неприятности. Например, режем бритвой вены. И нет чтобы в горячей воде; то есть принимаешь ванну, покоишься в лазурной волне и начинаешь думать о вечности, кромсая лезвием запястья, и уходишь в мир иной быстро и безболезненно. А так - кровь сворачивается, и нет никакой возможности уйти в небо.
Девушка (пятая) всего этого не знала - и осталась мучиться жить. Я посетил ее в больнице; она, обескровленная и нежная, не обрадовалась, хотя я прибыл с букетом и фруктами. Одноклассница, как выяснилось, не любила фрукты.
- Уйди, - прошептала она.
- Почему? - удивился я. - Разве ты не любишь яблоки, апельсины, мандарины, груши...
- Не люблю, - подтвердила с ненавистью.
- А я люблю фрукты, - признался, - и твой минет, они напоминают мне лето.