По секретной территории Объекта неприкаянно бродили двое. Они безуспешно толкались в дверь Поста, заглядывали в окна и уже было решили уйти несолоно хлебавши, когда дикий вопль остановил их:
- Стой! Стрелять буду!
Кажется, кричал человек и, кажется, из пристроечки. Переглянувшись, журналист и его спутница метнулись на крыльцо.
- Эй, откройте, пожалуйста, - миролюбиво попросил Ник. - Нас послал Загоруйко.
- Это я тебя сейчас куда пошлю! - вопил невидимый Ванечка. - Кто такие? Агенты НАТО?
- От Загоруйко мы.
- А доказательства?
- Доказательства чего?
- Того, что от него! Расписка-записка имеется? А?
- Нет, такой народ победить нельзя! - в сердцах проговорил журналист и заорал не своим голосом: - Ты, козел, или ты откроешь, или я твои мозги размажу по степи! Ты меня понял, сын козла, осла, барана и обезьяны?!
Возникла естественная пауза. Николь озадаченно взглянула на спутника. Тот развел руками: а что делать, родная? После за дверью раздался шум сдвигаемой мебелишки и обиженный голос:
- Понял-понял. А чего оскорблять-то? Сразу бы так и сказал. А то оскорблять, нехорошо. Витька Загоруйку я уважаю. А он меня!
Наконец дверь приоткрылась. Журналист направил в щель луч фонарика и увидел уксусно-кислое лицо сына вышеназванных животных, выражающее крайнюю степень обиды.
Незнакомые мне гости, кажется, танцевали под популярную музыку в ванной комнате, кажется, объяснялись в любви на унитазе, я пил, кажется, кефир на кухне, когда явился мой друг Бо. Был радостен и восторжен, волочил сумку с водкой.
- В чем дело? - решил поинтересоваться не контролируемыми мной событиями.
- Как, ты не знаешь? - воскликнул Бонапарт.
- Ничего не знаю.
- Аида беременна! Отмечаем.
- Как? Опять?!
- Не опять, а снова! - ухмыльнулся. - Молодец я, подарит мне наследника. - И, вооружившись бутылками, как гранатами, ринулся в комнату. - Аида, я уже здесь!..
Раздались горлопанистые крики восхищения, смех, звон гостевых стаканов; не услышать все это просто было нельзя, то есть надо слишком увлечься, чтобы не услыхать подобный бедлам. И поэтому я беспечно принялся мыть кефирную бутылку, решив, что супруга моего товарища... Но вышла беда: оказывается, Аида была не только аристократка с кривыми ножками, а и чересчур увлекающаяся натура. "Мы с Халимом говорили о поэзии", утверждала она позже. А когда речь заходит о поэзии, проза жизни меркнет, это правда.
Сначала в кухне появился Боря, он был похож на поэта, который хлопнул стакан водки, собираясь читать свое сочинение.
- Там... там... - тыкался в стены, округлив глаза.
- Что?
- Аида... нагая... совершенно...
- Какая?
- Нагая... в ванной... Я пошел мыть руки...
- А-а-а, - сказал я. - Она принимает душ. У вас же отключили горячую воду?
- На месяц.
- Ну и что тебя тогда так беспокоит?
- Она не одна! - возмутился мой приятель. - Там этот... сзади...
- Ну и что?
- Как - что?
- Наверное, мылит спину? - предположил я. - Сам знаешь, трудно самому мыть спину.
- Да? - задумался. - Как-то странно... мылит...
- Аида, ты говорил, беременна, какие могут быть сомнения?
- Ты думаешь?
- Думаешь ты, - ответил. - А я мою бутылку, как миллионер спину твоей супруги.
И тут появляется она, взмыленная, но счастливая. На вопрос мужа, хорошо ли она помыла спину с помощью их общего друга Халима, брякнула, что, мол, стучаться надо и вообще, какая спина, она изучала восточную поэзию и культуру полового сношения. Этот ответ очень расстроил моего друга, он заплакал, потекли сопли, слюни...
- Ты дала, - занючил он. - Дала, я знаю... Как тебе не стыдно? Ты же беременная!
- И не человек, что ли? - заорала взбалмошная фурия. - Не устраивай истерик. Ты, лапоть, должен быть выше всего! - И покинула наше общество.
- Я - лапоть? - взбеленился Бо. - Да я... да меня... меня на работе ценят... Я скоро буду большим начальником. У меня будет фантастическая карьера!.. Я... я... тсс! - И приближает ко мне свое резиновое, как у куклы, лицо. - Я есть секретный... - И не успевает договорить: в кухню, пританцовывая, прибывает смуглобрюхий миллионер.
Ему было хорошо, он с удовольствием пропивал очередной миллион и был далек от проблем текущего дня. Тем более он познал любовь на унитазе загадочной гвардейской белошвейки с крепким задом. О-о-о, какая gopa! И поэтому был бесконечно счастлив и не обращал внимания на враждебные взгляды новоявленного рогоносца в лице Бо. Банкир доброжелательно похлопал моего друга по лбу, где выпирала дисгармоничная шишка (или это уже прорастал рог?) и проговорил:
- Easy-going!
- Что? - сдержанно и вполне дипломатично спросил Бонапарт. - Что он хочет сказать?
- Он хочет сказать, что ты веселый, беспечный, легко сходящийся с людьми.
- Это он угадал, сволочь! - польщенно оживился мой друг. - Но предупреди: наши бабы - это наши бабы, и в следующий раз мы ему, козлу, оторвем яйца.
- Трудно перевести, - признался я. - У них "козел" имеет несколько значений.
- А ты постарайся, - вредничал Бо. - И особое ударение на "яйца".
Я перевел - на что разнузданный представитель мира капитала запрокинул вверх голову и взвыл:
- I can't give you nothing but love, baby!
- Пропагандирует чуждый нам образ жизни? - насторожился Бонапарт.
- Песня о любви, - успокоил. - Буквальный перевод: "Я не могу тебе дать ничего, кроме любви, малютка".
- Он что, голубой?
- Он - поэтическая натура.
- Что одно и то же! - обрадовался мой друг. - Значит, Аидочка передо мной чиста, как перед Богом.
Когда оба прохвоста, любящие одну и ту же стервозную блядь, удалились, обнявшись, как братья, я нечаянно порезал палец ножом - вскрывал банку с консервированными огурцами: хотел сделать добро гулякам. (Не делайте добро другим - и будете жить вечно!) И хотя кровь моя была алая, я знал, что раньше или позже она вскипит от врожденной хвори и обесцветится. Никто не сможет мне помочь: ни врачи, ни чужой костный мозг, ни железобетонные перекрытия, ни дождь, ни иллюзии.
Я был мал и подчинялся обстоятельствам - меня решили оперировать: обмануть судьбу. Утром в палату вкатилось мировое светило и шушукающиеся тетки в белых халатах. Тетки смердели, было лето, была жара, и, несмотря на утро, тетки смердели так, что казалось, работает на всю мощь фабрика по переработке мочи и пота. Люди с таким смердящим вагинальным запахом никогда не умирают.