- Булыжник?
- Не притворяйся. Утопил в речке собственность разведки? Ая-яй!
- Булыжник - лучшее оружие против болванов.
- И все это не сон?
- Что?
- Эти болваны.
- Не сон, но мы их победим.
- Ты уверен, милый?
И словно в ответ - ударил далекий боевой гром. И трассирующие пули атаковали звезды. И багряные всполохи расцвели у горизонта. Это в муках рождался мировой Апокалипсис.
Однажды мне приснился сон: песчаный, с перламутровыми ракушками, безбрежный берег. На этом безлюдном, ветреном берегу из жестких морских водорослей - Алька, рядом с ней - странное существо, похожее на гигантского зверя.
- Алька! - скатываюсь по песчаному обрыву. - Это что, кенгуру?
- Кенгуру.
- Настоящий.
- Угу.
- Можно потрогать?
- Не боишься?
- Нет.
- Почему?
- Он на зайца похож. Только большой.
- Он все понимает, обидится, что ты его зайцем обзываешь.
- Не обижайся, кенгуру, - говорю я. - Какой ты теплый и шерстяной, как носок.
- Теперь точно обидится.
- Нет, Алька. Я же вижу: ему приятно, особенно когда за ухом чешут.
- Когда за ухом чешут, всем приятно.
- А в сумке что у него? Мыло и зубной порошок. Помнишь, как ты мне читала: "Мама мыла мылом Милу". Или еще как там?
- Помню. Только я читала: "Мама мыла мылом Борю".
- Какого Борю?
- Нашего братика.
- Братика?
- Ага.
- Алька, ты сошла с ума! Какой братик? Нас же двое: ты и я!
- Нет: я, ты и Боря.
- Откуда знаешь?
- Я услышала маму и папу, нечаянно. Они говорили громко...
- За нечаянно бьют отчаянно! Я тебе не верю.
- Не верь.
- И что? У Бо наша мама?
- Мама другая.
- Тогда он нам не братик. Какой он нам братик?
- У него наш папа.
- Алька, ты все напридумывала?
- Погляди в сумку кенгуру. Они так похожи.
- Кто? Папа и кенгуру?
- Гляди...
- Ну ладно... Так... там... Алька, там кто-то живет?
- Боря, он еще маленький.
- Эй, в сумке, а ну-ка лучше вылезай!
- Не пугай его.
- Вылезай, говорю!
- Нэ, - раздается знакомый хамоватый голос, и я... просыпаюсь в поту и со знанием того, что все приснившееся - правда.
Нас трое - я, Алька и Боря, он же Бо, он же Бонапарт.
Впрочем, А. уже нет, я умираю, а вот Бо живет и процветает, несмотря на свой природный кретинизм. Не пришло ли его время?
Когда я умирал первый раз, у отца были на погонах другие звезды, помельче, и он без лишних сомнений выручил меня: отдал часть своего ценного народно-хозяйственного костного мозга для продолжения моей счастливой жизни.
Если бы отец сдержал свои родительские эмоции и чувства, быть ему маршалом. Был несдержан, это правда. Помню, я нарочно отправился смотреть на мать Бори, когда узнал то, что мне не следовало знать. Это была шумная дебелая баба, она кухарила в ресторанчике, висящем над фрондирующим морем ласточкиным гнездом. Когда она мыла линкорные котлы, мужскому кобелиному глазу, должно быть, доставляло удовольствие лицезреть объемный девичий зад. О-о-о, какая жопа, смаковали посетители за столиками, ковыряясь в бифштексах, салате, бычках в томатном соусе. И поэтому нетрудно было понять отца: мама болела, и ему приходилось месяцами воздерживаться, что заметно вредило его общему самочувствию. Кухарский оттопыренный зад возник как нельзя кстати. И случилась нечаянная любовь - то ли на берегу романтического моря, то ли на котле, а может быть, и на ажурном столике. Тут надо сказать, что несчастный Борис Абрамович, поговаривали, удавился от ревности и неразделенных чувств к расчетливой мавританке, обнаружив поутру донельзя поломанную казенную мебель в липучей офицерской сперме. И родился в результате угорелой любви хорошенький дистрофик с небесным знаком на державном лбу. И выжил, и стал жить, проявляя с каждым днем выдающиеся идиотические свойства ума.
Чистенькое и опрятное утро столицы государства, где в одном из провинциальных городков происходят невероятные, фантастические события. Но никто из многомиллионного населения ведать не ведает о них.
Полные сил солнечные лучи золотят купола кремлевских церквей. Внутренний двор Кремля пуст, лишь дворники поливают сонные клумбы и деревья, в листве которых еще путается ночь. Да пожилой сокольничий, держа на руке дрессированного сокола, внимательно следит за вороньим содомом.
Содом наблюдается и в корпункте. По коридорам, как при пожаре, мечутся сотрудники, факсы выплевывают секретные и срочные распоряжения, веселенький перезвон телефонов. Шеф-руководитель, вытащив из сейфа массивный пистолет, проверяет обойму. Время ЧД - время Чрезвычайных Действий.
Мирный, еще вчера цветущий городок химиков Загорский был полуразрушен, точно его бомбили самолеты НАТО. Гарь и чад плавали в утреннем воздухе. Прячась в развалинах, Загоруйко и компания пробирались к намеченной ими же цели.
Их героические, но тревожные и напряженные лица были в саже, пыли, извести.
- У-у-у, уроды! - ругался Ванюша. - Наломали домов-то кучу!
- По-моему, бомбили? - Ник держал видеокамеру наготове, как ручное ракетное устройство.
- М-да, бомбы, - понюхал воздух Загоруйко, - какая глупость! Разве можно идею уничтожить силой оружия? Можно, я спрашиваю?
- Нельзя, Виктор Викторович, - убежденно ответила Вика. - Вы берегите себя, Виктор Викторович...
- А, пустое! - падал на камни ученый.
- Батюшки, мы ж торкаемся в самое пекло! - удивлялась Любаша.
- Цыц! - поднял руку Ваня, выглядывая на площадь у ДК "Химик". - Вот она... тут... отрыжка прошлого!
И действительно, вся площадь была заставлена памятниками Вождя практика революционных выкладок. По размерам были всякие: от маленькой дворовой шпаны до самого гигантского титана метров двадцати, который был практически недвижим.
Затаив дыхание пигмеи в руинах с испугом следили за происходящими событиями. А на площади происходило своеобразное заседание Парткома. На деревьях алел кумач - вероятно, магазин тканей подвергся решительной экспроприации. Болваны держались вокруг Титана, с трудом внемлющего их речам. Больше всех усердствовал маленький Вождик с проломленным булыжником лбом:
- В революционном марше наша сила. Отступление - смерти подобно!
Его поддерживали более весомые идолы. Среди них угадывался Попутчик с потеками молока: