- Потому что она, наверное, плохо тебя, подлеца, искушала?
- Ты меня презираешь?
- Я люблю тебя, дурака, - ответил Классов.
И взял меня за шиворот. И поволок в ванную комнату. Обычно там я принимаю душ. И на этот раз я был подвергнут унизительной водной процедуре. Впрочем, мой товарищ знал, что делает. И зачем. Оказывается, как выяснилось, вечером в одной из высоких государственных сфер должен был демонстрироваться наш фильм. Режиссер желателен на этом родовито-блядовитом сборище. Режиссером был я, и, следовательно, мой друг пытался привести меня же в состояние вот такой рождественской елочки:
~*~
*~~~*~~~*
*~~~~*~~~~~*
*~~~~~~*~~~~~~*
*~~~~*~~~~~*~~~~~*
|||
- Спасибо, дорогой друг, - стоял под водой. - А что, извини, было вчера?
Вчера тоже был творческий вечер. Все было волнительно - сцена, аплодисменты, прелестные девушки, цветы.
- Девушек я помню, - заметил я. - Одна из них, Литвинова, блядь, кажется, была без трусов.
- Насчет трусов ничего не знаю! - огрызнулся Классман и продолжил: потом был ресторан. Поначалу было все как-то даже прилично - люди киноискусства любят покушать за чужой, оплаченный счет. Затем пришла молодая долговязая звезда экрана в разящем декольте по фамилии Бабо. Звезда была не одна. С молодым человеком, который, как выяснилось, был знаменитым боксером.
- Да-а, - вспоминал я последующий скандал; мне эта разлинованная парочка сразу не понравилась. Звезду, которая тогда еще, лет десять назад, была не звезда, а совсем наоборот, я имел многократно на старом металлическом монтажном столе. И слава ее, кстати, прыгнула именно с этого столика, точнее, с моей картины, а если быть откровенным до конца, была Бабо талантлива как на столе, так и на стуле, как на диване, так и на съемочной площадке. Талант - он всюду талант; главное такому таланту вовремя себя раскрыть, то есть раздвинуть ракурсно ноги.
И вот рослая героиня белого экрана и монтажного стола решила, что она есть центр смиренного мироздания. Тем паче все кинулись к ней, чтобы получше рассмотреть масштабы обвальных форм этого молодого мира. Скромный герой события был забыт. Героем был я. Я обиделся и выпил свои лишние сто пятьдесят. И попросил минутку внимания.
- Минутку внимания, - сказал я. И все обратили на меня внимание. Суки, - сказал я еще, - всех уволю!.. Из своей жизни! - И попросил душевную давалу приблизиться ко мне.
Лучше бы она этого не делала. Я, верно, решив, что ресторанный стол, быть может, удобнее монтажного, завалил непорочную диву жопой в салат. А ведь мог исторгнуть не переваренную еще пищу в разящее, напомню, декольте. Бабо визжала, будто ее насиловали.
Насилия же я не терплю. Тем более по отношению к самому себе. Мне почему-то начали крутить руки. Я вырывался. Более того, когда увидел, что какая-то рыль с квадратной челюстью хочет угодить мне в глаз поставленным ударом, то сумел, вертлявая бестия, нанести опережающий хук бутылкой по кубической голове, делая ее, голову, трапециевидной.
- А бутылку я разбил? - поинтересовался.
- Разбил, - ответил Классов. - Что нехорошо.
- Да, - вынужден был согласиться. - Бить посуду - последнее дело.
- Страна из последних сил тарит водку во всевозможную посуду, заметил мой товарищ. - Даже в баночки из-под детского питания, а ты?
- Больше не буду, - утомленно закрыл глаза. (Но открыл душу.) Я закрыл глаза и уснул, быстро погружаясь в мир своей будущей кинокартины.
Главный конструктор Минин шел по заводскому двору. Он был заставлен танками. Многокилометровая площадка - кладбище мертвого металла. Время, дожди и люди превратили боеспособные машины в железные ржавые холмы безнадежья. И между этими холмами шел старик. И по его решительному лицу было видно: он не хочет признаваться себе в том, что среди разбитого хлама бродят лишь тени - тени из прекрасного, яростного, опасного прошлого, когда все люди были молоды, бессмертны и непобедимы.
У огромных ворот с закрашенными краской разлапистыми звездами стояла старенькая "Победа".
Скуласто-славянский жилистый старик рвал ручку домкрата у заднего колеса - на руке мелькала все та же наколка танка. Его спутник, тоже старик, вида импозантно-интеллигентного, в соломенной шляпе, копался в моторе машины. И на его запястье отмечалась татуировка танка и надпись "Т-34".
- Здорово, танкисты! - подходил Минин.
- Здорово, командир, коль не шутишь, - крякнул жилистый старик. Что-то ты, Ваня, размордел за пять годков, что не виделись!
- А ты, Шура, как был дурновой, так и остался! - огрызнулся Минин. И старику в шляпе: - Здравствуй, Дима.
- Здравствуй, Иван, - ответил тот, и они обнялись неловко по причине измаранности рук владельца авто. - Не обращай внимания: Беляев - он и в гробу будет Беляевым!
- Это точно! - радостно осклабился старик у домкрата. - Как в песне: "Друзья, прощайте, я помираю, кому должен, тех всех прощаю".
- Балаболка! - отмахнулся Минин и спросил про авто: - Не выдержала старуха?
- Такое ралли, - покачал головой Дымкин. - Мой Питер...
- ...мой Волоколамск! - встрял Беляев.
- ...и сюда! Чего-то я погорячился.
- Значит, непорядок в танковых войсках? - И Главный конструктор решительно тиснул руки в изношенное сердце "Победы".
Колеса скорого № 34 настойчиво выбивали музыку дороги. По-прежнему кружили поля, перелески и зеркальные озерца. Старик с седым ежиком, сидя у окна и похохатывая, рассказывал своим путникам, которые слушали его с вежливым и вынужденным вниманием:
- Да я ж без малого четыре годка как в танке. От Москвы до Берлина, через Курскую дугу... "Экипаж машины боевой", слыхали? Для меня поезд что перина пуховая, сплю как убитый.
- Да уж, - напряженно улыбался Потертый.
- Вы кушайте-кушайте, дедушка, - угощала жена курицей и помидорами. На здоровье...
- Это точно, здоровье уж не то. Раньше экипажем каждый год встречались, вроде традиции, гостевали друг у дружки. Потом все редкостнее. А нынче, чую, последний раз гульнем. - Отмахнул рукой в окно. - Эх, жизнь, пролетела, как во-о-он те березки...
Дверь купе лязгнула, на пороге появилась веселая и разбитная Проводница:
- Эй, покойничек! Чаю-то желаешь?
- А как же, красавица!
- Сейчас намалюем, дедуля!
Когда удалилась, вильнув крутым бедром, старик крякнул и шалопутно молвил, к тихому ужасу попутчиков: