- Точно, Классман! У тебя быстро воспламеняемый факел. Девочки-девочки, у него в штанах олимпийский огонь!.. - хохотал я. Зажгите его!
- Дурак! - возмущался мой товарищ по несчастью; если несчастьем считать разбушевавшихся блядей. - Ты, дурак, думаешь, что актер в этой жизни?!
- А кто же я?
- Ты?!
- Да, я!!!
- Ты - декорация!
- Ты о чем, Классов? - трезвел я. - На что намекаешь?
- А на то, что не видать тебе миллиона, как собственной жопы!
- Фи, а где культура, блядь, речи? - занервничал я. - И я тебя все равно не понимаю.
- На твою новую картину никто не даст ни цента, это я тебе говорю.
- Почему?
- Потому что он антирежимный. Так мне сказали.
- Кто сказал? - взревел я. - Какая рваная сучь посмела такое брякнуть? Какая ебекила посмела сомневаться? Даже Царь-батюшка не сомневается. Даже Ромик думает, где взять баксы... Этот фильм будет самым лучшим фильмом постсоветской современности. Это я вам говорю - гений эпохи распада, в бога-душу-мать!..
Автобус "Икарус" и командирский джип прибыли к месту боевых событий, когда они не только закончились, но уже подводились неутешительные итоги поражения.
- Убитые? - гаркнул подполковник, похожий на полевую мышь.
- Никак нет! - отрапортовал молоденький офицер-"пушкарь".
- Раненые?
- Нет.
- А что же есть, вашу мать?! - взревел подполковник.
- Вот это... все! - Офицер широким жестом продемонстрировал разбитую технику и молчаливые пушки с разбежавшимся расчетом. - Танк какой-то... некондиционный, - пытался оправдаться.
- Некондиционный?
- Да, Т-34?
...Фотокинорепортеры с большим увлечением и энтузиазмом снимали последствия странного сражения при ж/переезде. Из-за занавески на окне автобуса осторожно выглядывал Санька. Его русая голова утопала в иноземном кепи.
-...И убитых нет? - недоумевал генерал Мрачев. - И раненых? - Бросив в раздражении трубку телефона, прошел к секретной карте военного округа. Присутствующие генералы последовали его примеру. - Так, здесь они продрались, - задумчиво проговорил. - Хотя и могли прошмыгнуть... Куда это они?
- Эта дорога на белокаменную, - сказал генерал ВДВ.
- Шутиха им нужна, - заметил Артиллерист. - Себя показали и нас наказали, канальи.
- И кто? Четыре старых дуралея! - возмутился Ракетчик.
- Четыре Героя Советского Союза! Кажется, для нас это многовато? снова задумался генерал Мрачев.
- А дайте моим орлам взлететь соколами, - предложил генерал ВДВ.
- Танк - не бабочка! - хмыкнул Связист. - Может, с ними связаться по рации?
- Да нет у них связи, - отмахнулся Мрачев. - Любопытствовал у директора. Не успели установить.
- Бардак! Ну? - взялся за лысину Артиллерист.
- Дайте "Градом" щелкнуть! - решительно предложил Ракетчик.
- Хочешь второй Кавказ здесь открыть? - укоризненно спросил Мрачев. И обратился к генералу ВДВ: - Готовь, Виктор Степанович, своих небесных птах.
- Есть!
Над теплой степью и современной импортной техзаправочной станцией с небольшим трепещущим флагом летали птахи.
Скоростная магистраль была пугающе пуста. Из игрушечного жилого домика, выкрашенного в яркий кислотный цвет, выбрался пузатенький бюргер в шортах и майке - Фридрих Гесс. В его руках была зажата банка пива. Бюргер опустился на лавочку со столиком и, задумавшись о чем-то своем, национальном, медленно начал цедить пиво.
Из глубокой думы вывел его шумный приезд на велосипеде Василия, рубахи-парня и помощника-ученика. Вася на вертлявой веломашине был весьма хмелен:
- Фридрих! А я те самогонки из березовой табуретки!..
- Я не п'у тапур'етки, Вас'я, - укоризненно проговорил Ф. Гесс. - Хде афто, Вас'я?
- Какие авто? - не понял помощник, укрощая велосипед. Однако, осмотревшись, тоже удивился. - Ё-мое! А где поток?
- Вся страна отдыхай?
- Может, того... путч?
- Пучч?
- Ну, революция! Ваши же Карл Маркс и Фридрих, кстати, Энгельс... Клара Целкин, да?.. Роза Шлюхсенбург, ну?
- О! Бог мой! - в ужасе вскричал несчастный, обращаясь к небу.
Но небеса были безгласными, лишь пели в них жаворонки - предвестники грозы.
От ж/переезда, к облегчению войск, стартовал "Икарус", переполненный журналистской братией; стартовал по явному следу, оставленному траками Т-34. Вытирая грязное лицо обшлагом, подполковник, похожий на полевую мышь, проговорил нерешительно:
- Быть гражданской войне, я не я буду!
К месту чрезвычайных событий подкатили серебристый "мерседес" и еще несколько казенных автомобилей. Из "мерседеса" выбрались вальяжный Натовец и господин Костомаров. Медленно прошли вдоль обочины, глазея на поврежденную технику, облепленную бойцами, на ревущие тягачи, на суету командиров... За ними на расстоянии следовала группа сопровождающих лиц.
В мирной тишине летнего дня появился странный тревожный звук, будто идущий из-под земли. Фридрих Гесс тоже встревожился; беспокойно прошелся по вверенному хозяйству - в тени мехмастерской посапывал утомленный Василий; на столике, как артиллерийский снаряд, стоял бутыль мутного самогона, рядом с ним нервно позвякивал грязный граненый стакан невероятной емкости. Бюргер решился выйти на мягкий асфальт шоссе; присел на корточки для удобства слухового восприятия - гул приближался и был необратим, как рок.
Степной и вольный ветер врывался через открытый верхний люк в боевую рубку Т-34, гуляя по ней ощутимыми полевыми запахами. Старики молчали, отдыхали от первого боя после 45-го года. Лишь Ухов работал - вел боевую машину с веселой одержимостью. Он и сообщил экипажу:
- Командир! Вижу бензин!.. И человека... Чего делает-то?
Скорый Беляев вынырнул из верхнего люка и увидел: яркими красками пестрела бензозаправка, а на шоссейном гудроне сусличным столбиком застыл странный человек с ухоженным нерусским лицом.
- Хенде хох! - веселя душу, заорал Беляев. И увидел флажок с крестом, реющий в чистой синеве русского неба. - А это что такое, едреня-феня? Кресты фрицевские. А ну, вашу мать!.. - И нажал гашетку крупнокалиберного пулемета, срезая пулями примету чужого вторжения.
Фридрих Гесс окончательно изменился в лице, испуганно вздернул руки вверх и шлепнулся на свой крепкий бюргерский зад.
Трудно не согласиться с утверждением, что жизнь берет свое. Как я ни сопротивлялся, как ни брыкался, как ни проклинал моего директора моей души Классова, но он, непьющий и трезвомыслящий, отсек меня, одурманенного праздником, от восторженных пухленьких поклонниц, затолкнул, сука тревожная, в качестве мешка с дерьмом на заднее сиденье студийного автомобиля, хорошо хоть не в багажник, и мы, посредники иллюзий, вырвались на тактический простор ночных улиц.