– А скажите, Михаил Дмитриевич… – ворчливо поинтересовался промышленник, – ваши изобретения… так? Среди них есть что-либо подходящее к текстильному производству… так?
Я слегка озадачился. Вот так с места? Н-да, а здесь, похоже, тоже принято решать деловые проблемы в неформальной обстановке… или Савва Тимофеевич решил меня спасти из женских сетей? Или… вот я болван!!! У него же роман с Андреевой, а я, дурак, на ее заигрывания отвечал! Ясное дело, будет он мне спину взглядом сверлить. Так, разворачиваемся и переходим к деловым вопросам – вот уж нафиг, не надо даже из-за такой женщины, как Андреева, ссориться с Морозовым.
– Савва Тимофеевич, я больше по части ширпотре… – мысленно чертыхнувшись, я спешно поправился: – по части всяких бытовых вещей, ручек там, скрепок, чертежного инструмента или ножничек-пилочек для ногтей.
– А как же ваша перемычка, так? Или путеукладчик с автосцепкой? – Морозов вздернул бровь.
Ого, а он довольно глубоко в курсе, или это моя неожиданная популярность оказалась столь широка?
– Это все знакомство с Василием Петровичем Собко, он меня с пути истинного сбил.
Морозов заливисто рассмеялся.
– Что это вы такое веселое Савве Тимофеевичу рассказываете? – к нам снова подобрался женсовет МХТ. – А нам?
– Милые дамы, вы хотите равноправия даже здесь?
– Да! – дурачась, притопнула ногой Андреева.
– Ну, тогда вам необходимо в роли Дездемоны душить Отелло.
Немудрящая шутка вызвала бурный восторг присутствующих, но нас позвали к столу, где меня заботливо усадили между Андреевой и Халютиной. Последовала вереница тостов за процветание театра, за режиссеров, за актеров и актрис, за культуру в целом – словом, ничего особенного, и я заскучал.
– И как вам сегодняшняя пьеса? – заметив это, попытался втянуть меня в общий разговор сидевший напротив Шехтель.
– Трудно сказать, не специалист. Вот если бы вы меня спросили о расчете неразрезной балки или шарнирной арки, – улыбнулся я в ответ. – Хотя образ чайки интересный, интересный… Знаете, – не удержался я от небольшого хулиганства, – из него может выйти неплохая эмблема для театра, чайка, парящая над волнами. Символично, не правда ли?
– Пожалуй, – задумался Федор Осипович, как раз и ставший автором знаменитого мхатовского лого.
– Михаил Дмитриевич, я смотрю, вы несколько равнодушны к театру? – поддержала разговор Андреева.
– Да, Мария Федоровна, особенно к опере. В любом случае жизнь куда как интереснее.
– И что же вас так отталкивает в опере?
– Невероятная, запредельная ходульность. Солист и солистка стоят на авансцене и пять минут поют, разводя и сводя руки – так в опере выглядит стремительная погоня. Или дама весом в десять пудов изображает юную воздушную девицу.
Присутствующие опять засмеялись, а я добавил:
– Я готов принимать вокальное и драматическое искусства раздельно, но вместе… Кроме того, опера обладает ужасным свойством – смотришь на циферблат через два часа после начала, а прошло всего пятнадцать минут!
Смех перешел в хохот, в нашу сторону повернулись почти все собравшиеся.
– Так что я опасаюсь ходить в театры, боюсь что-нибудь отчебучить, и будет со мной, как с тем трагиком.
– С каким же? – спросил сам Станиславский, пока еще молодой красавец-усач, а не тот добрый дедушка в бабочке, которого мы привыкли видеть на фотографиях и которого Советская власть сделала живым классиком и непогрешимым авторитетом.
– Ну как же, в театре банкет после бенефиса, не пригласили только трагика и комика, сидят они в номере паршивой гостиницы, трагик говорит, – тут я подпустил отчаяния в голос, уперся рукой в лоб, изображая типичного «несчастливцева» российской сцены, и произнес, почти рыдая: «Не пригласили! Забыли!» А комик, напротив, скалится во весь рот, радостно потирает руки: «Не пригласили! По-о-омнят!» – и я потряс воздетым вверх пальцем.
– А у вас, Михаил Дмитриевич, явные актерские задатки есть! – сквозь общий смех выдал Станиславский.
– Упаси бог, Константин Сергеевич, как же я могу у вас кусок хлеба отбивать? – Это снова вызвало волну веселья. Вот как они ведутся на такие простенькие шутки? Пожалуй, если с революцией не выгорит, пойду в артисты разговорного жанра, анекдоты рассказывать.
Банкет понемногу завершился, собравшиеся снова перешли к хождению и разговорам, на этот раз меня «пасла» Соня Халютина, которой я оказывал знаки внимания – демонстративно, для Саввы Морозова, чтобы хоть так дать ему понять, что я вовсе не покушаюсь на его отношения с Андреевой.
Вечер затих далеко за полночь и несомненно удался, к имиджу инженера Скамова теперь накрепко приклеилась репутация острослова. Савва Тимофеевич тоже выглядел довольным и даже довез меня до дома в своем экипаже, я на прощание облобызал ручку Марии Федоровне и расстался с Морозовым, что называется, на дружеской ноге. Ну и славно, человек он мощный и очень интересный, надо будет попробовать его от ранней смерти отодвинуть, а то связался с революционерами, денег им давал, а они его, как говорят, и грохнули, когда припекло. Темная история, в общем, официально самоубийство, но похоронен на старообрядческом кладбище в освященной могиле, чего никогда бы не случилось, наложи он на себя руки.