Весеннее солнце било прямо в глаз, вставать в такую рань было лень, но сегодня приезжал Собко из Питера, куда его вызвал Хилков. Точнее, звали нас обоих, но на мне висела стройка квартала, и потому Василий Петрович отправился один. Вчера он прислал мне телеграмму с просьбой встретить его на Николаевском вокзале, так что идти придется.
Оставив Варвару досыпать, я двинулся в кабинет, где полчаса изображал зарядку и крутил педали, пока Марта готовила завтрак и грела воду. Омлет был хорош, чай крепок, я не удержался и стащил еще ломоть ветчины – с жирком, со слезой, и сожрал его прямо так, свернув рулетиком, что вызвало традиционный укоризненный взгляд домоправительницы. Теперь переход к водным процедурам, как требует еще не существующая радиопрограмма «Утренняя гимнастика».
Бронзовый смеситель с фарфоровыми кранами горячей и холодной воды и фарфоровой же рукояткой переключения отлично справился с организацией контрастного душа, зубной порошок в жестяной коробочке от фабрики товарищества Брокар активно пах мятой, зубная щетка из натуральной щетины была в меру жестка, так что из ванны я вылез вполне годным к светским мероприятиям. Осталось причесаться, слегка подправить усы и бороду, сбрызнуться брокаровским же тройным одеколоном и – вперед.
Город уже проснулся, во всяком случае, ранние молочники и зеленщики уже покинули улицы, им на смену пришел спешащий на работу люд. Открывались лавки и магазины, кое-где уже сколачивали леса для ремонта, в паре мест публика матерно переругивалась с ломовиками, перегородившими проход телегами с кирпичом.
В Столешниковом на меня буквально выпала из подъезда крепкая, как дуб, фигура Гиляровского – он было помчался куда-то за репортажем, но, увидев меня, позабыл все дела.
– Михал Дмитрич! Здравствуйте!
– Доброе утро, Владимир Алексеевич! – я приподнял картуз, сшитый по моим наброскам из той же ткани, что и френч.
– Который день вас ищу, как там аппараты?
– Все в работе, на заводе говорят, что должны закончить через неделю.
Тренажеры и тяжести для Гимнастического общества, в котором Гиляровский был кем-то вроде почетного председателя, я по привычке заказал на заводе Бари, поскольку мог контролировать процесс и вносить поправки по ходу дела. И будет наше РГО самым продвинутым в мире, я хоть и запатентовал все, что смог вспомнить по части дрыгоножества и рукомашества, но западные партнеры что-то не торопились. Ну и черт с ними, сами качаться будем, пусть потом локти кусают.
– Отлично, Михал Дмитрич, отлично! – довольно прогудел дядя Гиляй, потряс мне руку, чуть не сплющив ее, и унесся по своим делам.
На Каланчевке собралась изрядная пробка – десятки подвод ждали открытия шлагбаума на переезде, поскольку путепровода еще не построили. Не было и классических двух из «трех вокзалов» – вместо Казанского стоял одноэтажный с башенкой над входом павильон Московско-Рязанской дороги, вместо Ярославского – тоже небольшой, но хотя бы двухэтажный и с часами вокзал Московско-Ярославско-Архангельский. Так что Федору Шехтелю и Алексею Щусеву еще предстоит создать законченный ансамбль, пока же из знакомого мне на площади были лишь Николаевский вокзал, заблаговременно построенный Тоном, вечная суматоха сотен приезжающих и уезжающих и железнодорожные ароматы угольного дыма и креазота, пропитавшие все вокруг.
Навстречу валили пассажиры третьего и четвертого класса – начинался строительный сезон, и в город на заработки двинулись толпы мужиков. Кто-то сразу попадал в лапы к знакомым подрядчикам, потеряшки толкались на площади в ожидании опаздывающего нанимателя, все это очень напоминало наших таджиков на выездах из Москвы.
Лавируя среди понаехавших, я прошел к кассам, купил перронный билет и отправился встречать питерский поезд. Вагоны первого класса шли сразу за паровозом, вернее, за почтовым и багажным вагонами, из открытого тамбура, не дожидаясь полной остановки и невзирая на окрики обер-кондуктора (не сильно-то и сердитые – поди, покричи на путейского инженера с тремя звездочками на погоне), спрыгнул Собко и помчался ко мне.
– Приняли, Миша! Приняли! – здоровенный путеец чуть не сшиб меня с ног, сгреб в охапку и даже оторвал от платформы.
Стоявший тут же жандарм неодобрительно крякнул, но три звездочки – это три звездочки, и потому всего лишь огладил усы и отвернулся. Радостно возбужденный Василий Петрович попытался изложить всю свою эпопею тут же, не отходя от вагона, но я как-то сумел направить брызжущую из него энергию в более конструктивном направлении.