А вот где сейчас «алмазная группа»? Когда там Кимберли деблокировали, два месяца назад или уже больше? Ни слуху ни духу… лишь бы живые вернулись, хрен с ними, с брюликами…
Но как бы ни ворочал я в голове булыжники этих мыслей, мерный стук колес на стыках и покачивание вагона в конце концов меня убаюкали, и я заснул.
Утром проскочили Вильну и Ковно и через пару часов вышли на перрон в Эйндукене, где на другом пути у той же платформы, на узкой европейской колее, нас ждал сиявший такими же металлическими буквами Compagnie Internationale des Wagons-Lits поезд-близнец, с такими же диванчиками с голубой обивкой и тисненой кожей. Грузчики споро перекидали багаж, пересадка закончилась, и за окнами потянулись прусские вересковые поля и нечастые сосновые леса.
Выставка заняла павильонами по отраслям искусства и промышленности и национальными экспозициями Марсово поле с торчащей над ним Эйфелевой башней, сады Трокадеро на другом берегу Сены, эспланаду Дома инвалидов и обе набережные между мостами Йена и Александра III, до кучи в программу были подверстаны Вторые олимпийские игры и открытие первой линии парижского метро от Венсенских ворот до площади Звезды.
Париж был набит экспонентами и визитерами, спортсменами и зрителями, делегациями и официальными лицами со всего мира. В сей Вавилон, разумеется, собрались и карманники, и проститутки, и черт знает кто еще. Отели мало того что взвинтили цены, так и трамбовали гостей сверх всякой возможности, и нам грозила участь обитать в сомнительных заведениях пригородов, если бы не Васина суперспособность знать всех путейцев. Оказалось, она действовала и во Франции – инженер Жан-Мари Паскаль, происходивший из богатой семьи Кретьен, заранее пригласил нас остановиться в своем доме на авеню де Малахофф, буквально в двух шагах от колониального отдела Экспо, в самом буржуйском 16-м округе Парижа.
Первые две недели прошли как в тумане, на стенде и так было полно народу, а Жан-Мари еще нагнал своих коллег, объявив, что они просто обязаны посмотреть русские изобретения. И мы с Васей по очереди отбивались от зевак, сумасшедших изобретателей, гешефтмахеров от технического прогресса и праздно любопытных, изредка отдыхая душой в разговорах со специалистами. На путеукладчик уважительно кивали бородами, серьезно хмурили брови, а вот модель сцепки стала чуть ли не любимой игрушкой, металлический звон, с которым она срабатывала, будет преследовать меня еще долго. А если так пойдет и дальше, надо срочно заказывать дубликат, этот ушатают задолго до конца выставки.
Несколько человек подкатывались с предложениями о передаче им патентов на просто ошеломительно выгодных условиях, то есть даром, в обмен на гипотетические будущие прибыли. И ладно бы это были представители солидных компаний, нет, обычные авантюристы или просто жулики. Но был среди них один любопытный экземпляр, который утверждал, что его направил самолично Томас Эдисон, имевший свой вариант сцепки и потому требовавший от нас добровольного отказа, естественно, в пользу ушлого американского изобретателя. Вася, не знавший английского, легонько пнул меня в бок:
– Хотелось бы, так сказать, в общих чертах понять, что ему нужно.
– Да говорит, что это не наше изобретение и что по-хорошему мы должны уступить права за один доллар, потому как сам Эдисон делает нам честь.
– Ни хрена себе, – у здоровенного путейца вытянулось лицо. – А что же тогда по-плохому?
– Засудят нас, денег слупят и вообще обанкротят.
– Да я ему…
– Тихо, тихо! – я аккуратно постарался задвинуть начавшего свирепеть Собко за стенд. – Только скандала на выставке нам и не хватает. Делай глупое приветливое лицо и улыбайся, американцы это любят.
Дальше в культурных выражениях я объяснил нагловатому янки, что сцепка не совсем наша, что мистеру Эдисону лучше бы обратиться в Министерство путей сообщения Российской империи, и вообще постарался вежливо отправить в пешее эротическое путешествие. Американец свои предложения свернул, но напоследок высказался в том смысле, что мы сильно пожалеем, и отвалил, оглядываясь на зыркавшего волком Васю.
Некоторая пауза наступила ближе к маю – первый натиск мы отбили, с соседями по павильону перезнакомились, установили рабочие отношения, подменяя друг друга, посетитель на стенд шел в основном бездельный, чисто поглазеть, и мы, наконец, стали выбираться в город. Пару дней пришлось посвятить магазинам и ателье, иначе нам грозила гибель от рук наших разгневанных дам, а первого мая я выбрался на Пер-Лашез, к стене, у которой в 1871 году были расстреляны последние защитники Коммуны.