Вся возня закончилась за полночь, и мы веселой компанией двинулись на извозчике домой, хихикая над результатами похода в «артистическое кафе» – ни тебе рисунков Ван-Гога или Руссо (не говоря уж о Пикассо и Модильяни) в обмен на ужин, ни роковых красоток, ни даже досмотренной до конца программы кабаре. Мы так развеселились, что начали петь песни, отчего постовой полицейский остановил фиакр и потребовал замолчать, угрожая иначе отправить нас в участок.
– Так мы как раз оттуда! – под общий хохот ответил Жан-Мари.
Так и отправились до авеню де Малахофф, смеясь шуткам Паскаля о том, что русские возвращаются победителями на улицу, названную в честь взятия французами севастопольского Малахова кургана.
А на подносе в прихожей меня ждала пересланная из Москвы телеграмма в два слова: «Бабушка приехала».
Это был лучший в маленькой жизни Митяя год.
После несытого деревенского прошлого, особенно тяжелого после смерти матери, работа и кормежка на стройке показались за счастье, а уж когда господин инженер определил в училище и снял Митяю комнатку с пансионом у вдовой чиновницы Аглаи Тихоновны, наступила прямо-таки сказка.
Больше всего в этой новой жизни Митька полюбил даже не гостинчики от квартирной хозяйки, относившейся к нему, как к внуку, а бывать у инженера Скамова – то каких интересных людей встретит, то Михал Дмитрич вдруг начнет рассказывать, какие в будущем будут города с домищами в сотню этажей, с самобеглыми повозками и подземными поездами, с широченными улицами и парками, то книжек даст почитать. То даст покрутить свой велосипед или покажет, как разбирать и собирать настоящий револьвер…
Эх, да что там говорить, за такую жизнь надо руками и ногами держаться, отчего Митяй вгрызался в науки и нагонял упущенное. Учиться нравилось, хотя иногда голова прямо-таки раскалывалась от свалившихся на нее знаний, порой не помогали объяснения ни одноклассников, ни учителей, и тогда опять приходилось бежать на Никитские ворота к Михал Дмитричу. Сколько тот знал – вообще уму непостижимо, и что важнее, умел он это знание так ловко и просто объяснить, что все сразу становилось понятно. А когда Митька закончил год на «хорошо» и «отлично» по всем предметам, кроме языков, очень хвалил и даже подарил настоящую немецкую готовальню, какой в училище ни у кого не было.
– Ты давай, брат, налегай на языки, без них образованному человеку никак нельзя, слишком много хороших книг по технике пока только на немецком да французском… – наставлял он Митьку, разглядывая табель. – Вон я, до сих пор языки учу, и ты не отставай. У тебя же в классе мальчики из немецких семей есть? Вот и говори с ними только на немецком для начала.
– Да ну их, задаваки… – насупился Митяй. – Я когда пришел, они надо мной смеялись, что я вирябей говорил вместо воробья или куплять вместо покупать.
– Помню-помню, кое-кто тогда пару носов расквасил насмешникам, мне Карл Карлович жаловался, – инженер взъерошил Митяю волосы.
– А че они…
– Ну, что сразу себя в классе поставил, это молодец, – одобрил Михаил Дмитриевич, – но ты уж постарайся сперва добрым словом, а в драку только коли больше ничего не помогает. С людьми надо уметь договариваться, весь мир не побьешь. А с немчиками подружись, полезно будет.
Книжки Михал Дмитрич давал читать разные, но в основном про приключения – про Робинзона Крузо, всадника без головы, следопыта Натти Бампо или про подводный корабль капитана Немо, и потом спрашивал, что понравилось в книжках, а что нет.
– Робинзон, конешно, молодец, – как-то совсем уже по-московски смягчал согласные Митька, – да только весь инстрУмент…
– ИнструмЕнт, – поправил его инженер.
– Да, весь инструмент ему достался даром и земли сколько хочешь, чего бы тут не жить.
Скучно, да, но ведь и работы много. А Майна Рида сочинения не понравились, слишком господское все.
– Эка ты хватил, братец… Пожалуй, книжки о приключениях в Трансваале тебе тоже не понравятся.
Митяй только пожал плечами, уж больно много вокруг было разговоров про героических буров, даже бежать в Трансвааль собрались двое из класса, будто без ихней помощи с гадскими англичанами никак не справиться. Сам же Митька считал это пустой затеей – ну что там делать без языка и умений?
– Знаешь, что… а возьми-ка почитай это, – Михал Дмитрич снял с полки два томика – рассказы Чехова и Горького, – а когда я вернусь, поговорим.