Мы двинулись под горку, продолжая разговор.
— Дальше, за «экономистами» — «практики». Они снабжают рабочих литературой, ставят типографии, перевозят газету, проводят собрания, содержат явки и самое главное — могут всему этому научить, здесь, в прямой борьбе с самодержавием, формируется классовое самосознание. И, наконец, теоретическое ядро, в котором обязательно должны быть допустимы споры, конкуренция идей.
— Это ослабит организацию, она должна быть идейно монолитной.
— Идейно монолитная организация неминуемо придет к догматизму, когда любые искания будут оспариваться не с точки зрения научной и революционной ценности, а с точки зрения верности генеральной линии, — попытался я донести краткую историю партии большевиков с неизбежной сусловщиной в оконцовке. — Ядро ищет точки приложения сил, формулирует задачи в доступной форме, практики доводят до масс, массы осуществляют. Чем шире основание у этой пирамиды — тем устойчивей система, но сейчас у нас все с ног на голову: рабочих в движении раз-два и обчелся, зато интеллигентских теоретических споров хоть отбавляй.
Ленин надулся как мышь на крупу. Ну да, любимую игрушку отбирают, «партию профессиональных революционеров» с вождем во главе. Хорошо еще, что ему тридцать лет, а мне уже за полтинник перевалило, а то еще сожрал бы меня с потрохами… Воспримет он эти мысли или нет не знаю, но вот попробовать продавить такие мысли я считал себя обязанным, а пока в разговорах мы добрели до деревни и отправились назад, в Женеву.
Глава 22
После «отпуска» в санатории, где меня пытались лечить воздушными ваннами и душем Шарко, я не мог не заехать в Цюрих, тем более, что Хаген подал в отставку и возвращался в Россию. Мы довольно тепло простились, в основном, из-за того, что я выписал ему приличную премию, Иоганн передал мне небольшую посылку от Фабер-Кастель и покинул контору на Эйнштейна.
В коробке оказался десяток давно чаемых авторучек, сильно похожих на те, что я знал под именем Parker Duofold — с колпачком, клипсой, рычажной заправкой, в общем, Фаберы использовали мои патенты на все сто.
— Альберт, вы теперь один и за главного, так что берите себе помощника и ведите дело, у вас хорошо получается. И закажите еще полсотни таких ручек, с гравировкой «Скамов», к ним вкладыш-описание использованных патентов — как мне кажется, это будет отличный представительский подарок для наших потенциальных клиентов. А сейчас вот, возьмите себе.
— Это слишком дорого, герр Михаэль!
— Бросьте, нам они достались бесплатно. Берите-берите, вы же увлекаетесь математикой и теоретической физикой?
— Да, но причем…
— Ну вот эта ручка теперь будет вашей персональной лабораторией, — я был в хорошем настроении и оно передалось Альберту. Он взял ручку, тут же заправил ее чернилами и провел первую пробную линию на попавшемся клочке бумаги.
— Отлично пишет! Не знаю, как вас и благодарить…
— Ммм… есть у меня одна просьба, — врачу из санатория в Женеве что-то не понравилось мое сердце и он настоял на визите к доктору Амслеру, владевшему клиникой под Цюрихом. Я-то чувствовал себя совершенно нормально и подозревал что «направление на консультацию» это такой нехитрый прием, своего рода круговая порука местных эскулапов, способ выкачивать из мнительных богатеньких буратин лишние денежки, но съездил познакомиться и нашел в лице доктора хорошего специалиста по сердечным болезням. Во всяком случае, он уже знал о кроворазжижающем эффекте аспирина.
— Наверное вскоре сюда на лечение приедет один русский физик, если вы возьмете его под опеку, будет прекрасно. А если устроите ему возможность поработать в лабораториях Политехникума, будет просто великолепно. Он, знаете ли, фанатик работы и без экспериментов не может.
— Не беспокойтесь, с удовольствием помогу коллеге.
— Спасибо, Альберт. Да, хотел вас спросить — вы читали декабрьский доклад Планка о спектральной плотности излучения? Сдается мне, что его идея с «квантами энергии» позволит преодолеть нынешний кризис физики.
Так получилось, что первый номер «Правды» под редакцией Андронова, со статьями Кропоткина и Чернова, с письмами участников стачек, с «методичкой» о создании кассы взаимопомощи вышел 5 мая, как и в моей истории, только на десяток лет раньше. И вышел сразу по всей стране и тиражом в пятьдесят тысяч экземпляров, зря, что ли, мы создавали типографии? А через две недели — второй номер, а еще через две — третий. А весь четвертый номер был посвящен событиям Обуховской обороны — политической стачки питерских рабочих, разбору их действий, выводам и советам, как в таких раскладах действовать с меньшим риском и большим эффектом.
Бабахнуло оглушительно — все «передовые элементы» впервые увидели отлично поставленное издание, где одновременно печатались (не собачась между собой, что было еще более удивительно) социал-демократы, народники, все чаще употреблявшие название «социалисты-революционеры» и даже анархисты. Не меньшее впечатление произвела на заводах и фабриках полноценная газета, а не пачка листовок, где, помимо теории, были и новости про товарищей, и полезные советы…
А уж как взвились власти… кажется, все полицейские и жандармы империи кинулись искать, где печатается «Правда», ибо масштаб проблемы был из ряда вон, пятьдесят тысяч это не хрен собачий, это больше, чем у таких известных и уважаемых газет, как «Биржевка» или «Московский листок». Но — безуспешно, в первую очередь из-за того, что искали одну большую типографию, а не два десятка в разных городах.
Авторы же этого бабаха съехались на совещание «практиков» в Будапеште — городе большом, но непопулярном среди революционной эмиграции, отчего в нем не было заграничной агентуры Департамента полиции. Но все равно в столицу Венгрии добирались кружными путями и по чужим документам, а к винному подвалу, украшенному гербом фюрста Виндишгреца, съехались и сошлись с разных сторон, с соблюдением всех правил конспирации, вроде как обычные посетители на дегустацию вина.
— Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие…
Когорта соратников, привыкшая к моим заходам, сдержанно посмеялась.
— …в ближайшие два-три года нас ждет война с Японией и связанные с этим внутренние волнения. Как оно там повернется, неизвестно, потому-то я и собрал вас всех вопреки правилам конспирации, чтобы каждый понимал наши цели и задачи.
— Почему же «пренеприятнейшее»? У нас появится шанс превратить смуту в революцию! — весело воскликнул Красин и отсалютовал сверкнувшим бокалом.
— Не будет. Вы все работаете «на земле», общаетесь с рабочими и крестьянами, сколько из них готовы взяться за оружие? — я обвел ребят взглядом.
— Человек десять… пятнадцать… крестьяне, скорее, за вилы и факелы возьмутся… из стачечных дружин разве что треть… — вразнобой начали подсчеты «практики».
— Предположим, тысяч пятьдесят по всей стране, для гарантии возьмем сто. Это против миллионной армии мирного времени, и это с револьверами против винтовок и баррикадами против пушек. Военного опыта почти ни у кого нет, а у противника пусть хреновенький, но профессиональный подход. Чем кончится, сами догадаетесь?
— Выбьют лучших товарищей, — спокойно поддержал меня Муравский, — тех, кто поведет. Точно как случилось на Обуховском заводе, все организаторы стачки получили кто тюрьму, кто каторгу. А тут не стачка, тут бой — и не тюрьма, а смерть, и это ослабит движение на многие годы. Ну и союзники и попутчики, видя поражение, отшатнутся.
— Ну хорошо, война с Японией понятно, а почему вы так уверены в смуте? — спросил Андронов, как наименее знакомый с моими «предсказаниями».
Сидели мы в саду, в тени увитых виноградом шпалер между крепкими брусьями, за обширным дубовым столом, куда нам приносили и вино, и разнообразные домашние закуски — говядину, зельц, изумительный хлеб и вообще все, чем славна земля венгерская.