У Чехова же жизнь в ее полноте и разнообразии проявлений дается вне видимой связи с теми проблемами, которыми поглощен герой. Она течет по своим, неизвестным герою законам, законы эти ждут своего объяснения, причем такого объяснения, которое бы обязательно объединило и то, что люди считают важным («вопросы», которые пытаются решить герои), и то, чего они не осознают, не замечают, мимо чего проходят.
Так, доктор Овчинников бьется над не разрешимыми для него (и для всякого подобного ему человека) вопросами, а в то же самое время, читаем мы,
утята на дороге вырывают друг у друга, давясь, «какую-то кишку»,
а молодая трава у него под окном после вчерашнего ливня «немного помята и лоснится»,
а в суде он видит письмоводителя «в коломенковом пиджаке с оттопыренными карманами»,
а мировой судья во время разговора с ним поймал комара «и, сильно прищурив глаза, оглядел его со всех сторон, придавил и бросил в полоскательную чашку»,
а сам доктор на прощанье «машинально выпил рюмку и закусил редиской», «и т. д. и т. п.
В любом чеховском произведении найдем мы эти, по-видимому не связанные с его сюжетом и характерологией, детали, производящие впечатление случайных, неотобранных. Сам автор придавал им принципиальное значение, а место и функция
таких деталей в произведении служат выражением его «представления жизни».
На то, что в мире Чехова господствует случайность в деталях, событиях, поступках персонажей, указывали, осуждая за это писателя, еще первые его критики: Н. Михайловский, П. Перцов, К. Головин и другие. В последние годы именно эта особенность чеховской
67
поэтики оказалась и центре внимания исследователей3. А. П. Чудаков, считая, что прижизненная критика верно уловила, но неверно оценила характерные новые черты в поэтике Чехова, обращает внимание на отличительный характер случайного в мире Чехова: оно присутствует на равных правах с неслучайным. Если в предшествующей Чехову литературе случайное существует лишь как проявление характерного, пишет А. П. Чудаков, то у Чехова это «собственно случайное, имеющее самостоятельную бытийную ценность и равное право на художественное воплощение со всем остальным»
4
Полемика вокруг концепции «случайностности» 5 показала, что выразить суть нового характера подробностей и деталей в мире Чехова при помощи понятия «случайное», оказывается невозможно, если не смешивать при этом сферы поэтики и причинности, детерминированности художественною творчества или не прибегать к постоянным оговоркам и уточнениям.
68
Представление о «нецеленаправленной, случайностной организации художественного материала» у Чехова, о «случайностном, во всей неотобранной множественности, изображении» мира - это истина лишь в первом приближении. Предстоит исследовать принципы, механизм отбора, приводящего к иллюзии неотобранности, случайностности И здесь стоит сделать одно историко-литературное уточнение.
Еще нет исследования, всесторонне освещающего соотношения художественной системы Чехова с наследием его предшественников (можно лишь сказать, что работы, подобные книге А. П. Чудакова, подготавливают и ускоряют появление такого исследования). Такого рода будущие исследования могут показать, что Чехов не изобрел новых приемов, а отобрал из уже добытого в дочеховской литературе и сделал неповторимое сочетание из открытого до него, но бывшего на периферии прежних художественных систем.
Так, несомненно, ближайший предшественник и, более того, учитель Чехова по воссозданию целостной картины мира в единстве «случайного» и «неслучайного» - Л. Толстой. И даже не столько Толстой - автор «Войны и мира» и «Анны Карениной», а именно Толстой 80-х годов, стремившийся подчинить искусство задачам проповеди и остававшийся несравненным художником, необычайно зорким наблюдателем жизни в ее мельчайших подробностях. И сходство и различие с Чеховым в данном случае важно подчеркнуть.
Умирающий Иван Ильич отказывается приложить к себе силлогизм о Кае, смертном, как все люди. Кай - человек вообще, и силлогизм справедлив по отношению к Каю; но разве, думает Иван Ильич, сам он не был всю жизнь не похожим на всех остальных существом, разве было еще у кого-нибудь. И в его памяти возникают «запах кожаного полосками мячика», рука матери, бунт из-за пирожков, особенный вкус сырого смор-
69
щенного французского чернослива «и обилие слюны, когда дело доходило до косточки», и много иного (26, 93). Куда уж более случайны, индивидуальны эти подробности! Их
появление в произведении не вызвано, кажется, ничем иным, кроме стремления писателя представить жизнь в ее «неотобранности» и пестроте. Но бесконтрольная неотобранность, отсутствие организующего замысла в подобных картинах у Толстого (как и у Чехова) лишь кажущиеся.