Важно отметить другое. Чехов бьет безжалостно и без промаха как по общим заблуждениям, иллюзиям общества, так и по слабостям благородной, но кратковременной вспышки «протеста» «хорошего человека», не способной ни на йоту поколебать зло и кончающейся плачевно для самого протестующего. И нет ничего ошибочнее при толковании чеховских произведений, чем ставить автору в заслугу его симпатию к таким героям, как Васильев или Иванов (хотя симпатия эта несомненна), или сводить смысл произведения к противопоставлению достоинств главного героя (они также очевидны) недостаткам или порокам других персонажей. Интерпретировать таким образом авторские намерения в «Припадке» - значит проходить мимо того, что составляет главную силу рассказа, выхватывать из глубочайшего
82
хода авторской мысли лишь одно ее, начальное, звено. Трезвость и беспощадность исследователя, а не умиление или жаркое единодушие определяет авторское отношение к героям такого типа, как Васильев, которых будет еще немало в чеховских произведениях, вплоть до последних рассказов и пьес.
«Припадок» показал, сколь различные цели преследовали, обращаясь к теме социального зла-проституции, Чехов и Гаршин. В рассказах Гаршина (таких, как «Надежда Николаевна», «Происшествие», «Ночь») - крик отвращения, острое сочувствие жертвам зла, надежда потрясти современников картинами зла, то есть все
то, чем Чехов наделил Васильева. У Чехова - анализ как самого зла, так и вспышки протеста, «возбуждения», вслед за которым приходит «утомление». И вот признак не только уверенного мастерства, но и справедливости высшего порядка: рассказ, в котором, по существу, речь идет о слабостях гаршинского подхода к проявлениям зла, прозвучал одновременно как панегирик тому лучшему и благороднейшему, что видел Чехов в людях «гаршинской закваски».
Разумеется, Чехов делал различие между тем, что сам он однажды назвал «хорошим общим местом» (П 2, 280), и тем, что можно назвать дурным общим местом. Но свой долг и призвание писателя он видел в последовательном развенчании «общих мест», как дурных, так и хороших, а говоря точнее, с высоты нашего сегодняшнего знания, - как сознательного обмана официальных идеологических догм, так и иллюзий передовой части интеллигенции. И именно нежелание Чехова разделять и провозглашать «хорошие общие места» и более того - постоянное в его произведениях обесценивание, вскрытие внутренних слабостей «общих мест», принятых в массе интеллигенции и молодежи, менее всего могли быть поняты и прощены Чехову большинством его современников. Критики-проповедники «хороших общих мест»,
83
такие, как Михайловский, Скабичевский, Протопопов, не случайно чувствовали в Чехове чужого.
Вновь мы видим: как и в «Огнях» и «Неприятности», автор не предлагает своего решения «вопроса», который не решен в самой действительности, свою задачу он ограничивает тем, чтобы показать, как герой бьется над вопросом и терпит неудачу и сколь неприемлемы известные и общепризнанные решения. Но окончательный итог «Припадка» не сводится к указанию на еще одно поражение в попытке «сориентироваться».
«Ничего не разберешь на этом свете» - таким мог бы стать вывод и из неудавшейся попытки Васильева «разобраться», «решить вопрос». Но автору не менее важно
сказать, что сам «вопрос» остается, и равнодушие к нему равно слепоте. На необходимость искать решение «вопроса» указывает весь строй рассказа - не только картины увиденного в С-м переулке и размышления героя по их поводу, но и описание того, что не замечается никем («Как может снег падать в этот переулок!»).
И далее: как бы ни были очевидны неумение и неудача людей типа Васильева «решить вопрос», не может не быть таких вот попыток «разобрать что-то», неистребимо вечное стремление хороших и честных людей бросать вызов злу, хотя бы силы были несоизмеримы и попытки были заведомо обречены на неудачу.
В письме Григоровичу по поводу несостоявшегося продолжения «Степи» Чехов охарактеризовал ту биосоциальную дисгармонию, которая определяет, по его мнению, судьбу русского человека. И там же как характерные черты героев упомянуты «страстная жажда жизни и правды», «беспокойный анализ» (П 2, 190). Этот пафос непрекращающихся исканий истины, переходящий из произведения в произведение, отделяет чеховские трезвость и скептицизм от агностицизма, который принципиально отрицает возможность отыскания истины.
84
***
В этой главе говорилось о том начале чеховского творчества, которое мы назвали гносеологическим и которое связано с преимущественным интересом писателя к «знанию в области мысли», к попыткам «ориентироваться», что-то «разобрать на этом свете». Материал анализа пока был ограничен произведениями Чехова второй половины 80-х годов. Но и на нем можно видеть, что речь идет не просто об отдельной теме и не о частной проблеме, имеющей отношение к узкому кругу произведений.