«голод истины».
По-новому проблема личностных и общих начал зазвучала в главных произведениях литературы 60-х годов. Катерина и Базаров, Раскольников и Лиза Калитина, Рахметов и герои «Войны и мира» - все они по-своему ознаменовали небывалый расцвет личностного начала, вырвавшегося из-под гнета сковывающих его разнообразных «установлений». В то же время эти могучие личности всегда погружены в стихию общего - традиции, «почвы», «вечных истин», единого «духа простоты и правды» и т. п.
Герои литературы 70-х годов - Лариса Огудалова и Анна Каренина, Иван Карамазов и Иудушка Головлев -
115
это яркие личности, еще более эмансипированные от ограничивающих рамок общепризнанного, принятого их средой за норму, стереотип, закон. Гибель таких героев чаще всего знаменует невозможность для них вернуться в спасительное лоно «общей идеи», общей со всеми жизни, что еще было возможно для героев литературы предшествующего десятилетия.
В 80-90-е годы, когда сама действительность капиталистической России, казалось, полностью вырывала отдельную личность из векового уклада традиций, прежних форм общения и единения с другими индивидуумами, творчество Чехова и выразило этот дальнейший и неизбежный отход личности от сложившихся веками устоев, верований, общих начал - общих для массы других личностей и общих по отношению ко всем этапам индивидуального жизненного пути.
В эти годы Л. Толстой упорно, проповеднически продолжал отстаивать сверхличные, надличные «общие начала», подчиняющие себе личное «я». В то же время Толстой давал в своих произведениях неотразимо убедительные картины распада традиционных личностно-общих связей.
И хотя в годы, когда происходило становление чеховского художественного мира, были и иные попытки утверждения «общих идей», общих начал, общих моделей поведения (в форме ли напоминания о верности идеям «отцов»-шестидесятников или в форме народнического восхваления «устоев»), для Чехова решающим был опыт именно Толстого.
Преклонение перед могучим реалистическим талантом своего великого современника и скептицизм по отношению к толстовским (и всем иным) рецептам общих, обязательных для всех истин и путей определяют идейно-литературную позицию Чехова.
Начиная с середины 80-х годов Чехов не раз говорил в письмах о своей свободе от каких-либо теоретических
116
догм, и это проистекало из его скептицизма по отношению к современным ему партиям и направлениям. В чрезвычайно пеструю в идеологическом отношении эпоху Чехова на поверхности общественной жизни одновременно сосуществовали официальная реакционная идеология, народничество, «узурпированные» «глупыми сусликами»-либералами идеи 60-х годов («святого времени», по словам Чехова), толстовская проповедь, декадентство, теория «малых дел»... «Идейность», понимаемая как следование любому из этих направлений, претила Чехову. К тому же опыт русской литературы подсказывал ему, что великие писатели чаще всего терпели поражение,
обращаясь к проповеди и теоретизированию.
Размышляя над «общими идеями», общими целями, которыми вдохновлялись писатели прошлого («У одних, смотря по калибру, цели ближайшие - крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто водка, как у Дениса Давыдова, у других цели отдаленные - бог, загробная жизнь, счастье человечества и т. п.» - П 5, 133), Чехов признавался с беспримерной трезвостью, что уже ни одна из подобных целей не могла стать объединяющим началом его творчества.
Отказавшись принципиально от проповеди, от утверждения каких-либо «общеобязательных» идей, от однозначного и универсального авторского решения проблем, решаемых героями, Чехов предпочел поставить вопрос иначе. Он обратился к исследованию самих механизмов осознания человеком своих связей с общим, его ориентации в обществе, жизни, истории.
При этом чеховский идиографический мир, мир индивидуальных единичных явлений, не строился по законам иррационализма или агностицизма: «Я пишу, что нет целей, и Вы понимаете, что эти цели я считаю необходимыми и охотно бы пошел искать их» (П 5, 138). Отказываясь, в отличие от агностиков и позитивистов, от спекуляции на трудностях познания явлений и законов
117
действительности, Чехов считал, что все индивидуальные явления связаны некими неизвестными объединяющими началами, «настоящей правдой», которую необходимо «искать»; все же существующие «объяснения» неудовлетворительны. Пафос неведомой, но непременно существующей истины, «настоящей правды» и скептицизм по отношению ко всем известным ее толкованиям и составляют организующий центр