Наиболее относительны именно отрицательные оценки, так как, показывает Чехов, все плохое о себе человек, как правило, знает сам. Лаевский не раз на протяжении повести занимается самобичеванием и «с отвращением читает жизнь свою». Обвинения фон Корена, таким образом, в значительной степени лишаются смысла, потому что не говорят Лаевскому о нем самом ничего нового, а опять-таки характеризуют самого носителя оценок. Той же цели достигает Чехов постоянным напоминанием о том, как обвиняет себя Надежда Федоровна. Этот прием является авторским указанием на истинную сложность проблемы: обвинять нетрудно, как и несложно знать, что есть ошибка; несравненно труднее найти пути, действительно гарантирующие от ошибок в жизни.
Перечислять гносеологические наблюдения и этюды, которыми насыщена «Дуэль», можно было бы и дальше, однако и сказанного достаточно, чтобы видеть, какой всеохватывающий характер имеют они в повести. Конечные слова о том, что «никто не знает настоящей правды», получает емкое и выходящее далеко за рамки данной фабулы наполнение.
Расширение временных и пространственных рамок к концу повествования, итоговые размышления о «людях в поисках за правдой» заставляют отнести финальный вывод ко
всему современному состоянию человечества и
131
вместе с тем раскрывают его точное позитивное наполнение: все теперешние страсти, дрязги, трагедии - ничто перед тем временем, когда узнают «настоящую правду», восторжествует справедливость в отношениях между людьми; и уж, конечно, ни одна современная теория, ни один тип мышления, ни один общественный институт не вправе претендовать на окончательную и справедливую оценку человеческой жизни.
***
Не только развязкой «Дуэли» Чехов отвечает тем, кто берет на себя право бесповоротно и однозначно решать вопрос об оценке человеческой жизни. Индивидуальная неповторимость, единичность каждого человеческого существования - вот основной аргумент Чехова. Принцип «индивидуализации каждого отдельного случая» стал и основным принципом чеховского психологизма.
Психологически индивидуальное выступает у Чехова в чрезвычайно разветвленной системе обстоятельств, обусловливающих каждое отдельное состояние героя, который занят «ориентированием» в жизни, решением «вопроса», выбором поступка, отказом от прежней системы представлений.
Присмотримся к самой технике индивидуализации при изображении человека у Чехова.
Всякий психологический процесс, влияющий на формирование оценок и - шире - мировосприятия героя, для Чехова индивидуален и единичен, так как протекает при неповторимых обстоятельствах. Показать зависимость сложных настроений и состояний от разнообразных внешних влияний; показать, как переход человека из одного состояния в другое вызывается каждой переменой в обстановке, которая его окружает, - на это направлены усилия Чехова-психолога.
132
Так, писатель с точностью медика фиксирует перемены в состоянии Лаевского в часы перед дуэлью (гл. XV, XVII). После того как произошел вызов на дуэль, Лаевского переполняет, душит одно чувство - почти патологическая ненависть к противнику («В мыслях он повалил фон Корена на землю и стал топтать его ногами»). Проходит некоторое время; Лаевский обедает, играет в карты, еще не сознавая смысла происшедшего, беспечно думает о нелепости дуэлей вообще. Следующий этап: «Но когда зашло солнце и стало темно, им овладело беспокойство».. Постепенно Лаевскому делается страшно («Ему хотелось поскорее лечь в постель, не двигаться и приготовить свои мысли к ночи»). Потом Лаевский испытывает потрясение: он видит Надежду Федоровну в объятиях пристава Кирилина. Это действует на него как сильный удар («Ненависть к фон Корену и беспокойство - все исчезло из души»). В новом состоянии герой долго не может прийти в себя, это кризисная опустошенность («Идя домой, он неловко размахивал правой рукой и внимательно смотрел себе под ноги, стараясь идти по гладкому»). За окнами гроза, Лаевский, готовясь к смерти, вспоминает о своем детстве; новое его состояние - умиление, всепрощение, самобичевание. «Когда прошла гроза, он сидел у открытого окна и покойно думал о том, что будет с ним». Утром он слушает тихий разговор секундантов, фырканье лошадей, и эти звуки в раннее сырое утро наполнили Лаевского «унынием, похожим на дурное предчувствие». Глядя на спящую Надежду Федоровну, слушая затем ее бессвязную речь, он «понял, что эта несчастная, порочная женщина для него единственный близкий, родной и незаменимый человек. Когда он, выйдя из дому, садился в коляску, ему хотелось вернуться домой живым».