В самом деле, Толстой-художник видел в каждом событии сложное переплетение множества разнородных причин и, как никто другой, умел вводить внешнюю случайность в описания душевных процессов, создавая из случайных деталей «атмосферу события». Но все в художественном мире Толстого подчинено принципу, позволяющему различать случайное и главное. Об этом толстовском «регуляторе», не позволяющем уравнивать «закономерное со случайным» в его художественной системе, хорошо пишет В. Я. Лакшин: «Всякое частное впечатление, будь то хоть освещенная солнцем полоса берез, которую видит Волконский через разломанную стену сарая, служит толчком к уяснению смысла жизни, а общий взгляд на жизнь освещает новым светом любую мелочь» 6.
136
Единство человека в мире Достоевского и Толстого - при всем различии в психологизме этих писателей - это сложное противоречивое единство внутреннего мира героя, который развивается по отношению к некоторому конечному итогу: просветлению, слиянию с богом, с духом простоты и правды либо к окончательному разоблачению в духе лжи, безверия. И значительность личностей таких героев, и степень читательского интереса к ним зависят от значительности тех внутренних препятствий, чуждых наслоений, которые приходится преодолевать на этом пути к конечной истине.
Таким образом, яркость, индивидуальная неповторимость героев Толстого и Достоевского прямо обусловлены объектом изображения в художественных мирах этих писателей, основным происходящим в них событием.
Если Толстой мыслил о своих героях «в плане морально-психологическом»7, то Чехов мыслил о своих героях в плане гносеологическом.
Единство человека в мире Чехова - это прежде всего единство его как субъекта познания. Жертвуя теми богатейшими возможностями, которые предоставляет художнику комбинирование разнородных детерминант, столкновение враждующих страстей в душе героя, Чехов вместе с тем добивался необыкновенной сосредоточенности на процессах, которые не ведут к значимому завершению и имеют лишь индивидуальные, а не общезначимые решения, но на таких процессах, в которые вовлечен каждый.
Чехов, конечно, не первый обратился к изучению и изображению индивидуального. Но именно в его творчестве индивидуальное, единичное перестает быть только случаем, иллюстрацией из какого-то однородного ряда и впервые предстает как таковое, как индивидуальное в собственном смысле слова. Под индивидуализацией
137
здесь следует понимать не создание «ярких индивидуальностей», «типов», а нечто иное. Единичное, индивидуальное у Чехова - это не просто заметное, отличное от остальных в однородном ряду. Оно предстает как особая «саморегулирующаяся» и «саморазвивающаяся» система с собственным внутренним миром, самосознанием, уникальными связями с окружающей действительностью, неповторимыми вариациями общих проблем и задач, исключающая подведение под общие и универсальные решения.
Особый смысл такая индивидуализация душевных процессов приобретает, когда речь идет о тесной зависимости между убеждениями, мировоззрением человека и обстоятельствами непрерывно текущей вокруг него жизни.
В одну из «Записных книжек» Чехова занесен следующий сюжет рассказа или повести. Герой рассказывает, как он «когда-то был анархистом». Его выгнали из училища, отец выгнал из дома; «пришлось поступить к помещику в младшие приказчики; стало досадно на богатых, и сытых, и толстых; помещик сажал вишни, А. А. помогал ему, и вдруг пришло сильное желание отрубить лопатой белые, полные пальцы, как бы нечаянно: и закрыв глаза, изо всех сил хватил лопатой, но попал мимо. Потом ушел, лес, тишина в поле, дождь, захотелось тепла, пошел к тетке, та напоила чаем с бубликами, и анархизм прошел.» (Записные книжки, 1, с. 106-107). В этом конспективном изложении особенно четко видна суть психологических приемов Чехова.
Понятно, что сюжет этот говорит о шаткости «убеждений» героя, «благодушного буржуа». Философская и идейная несамостоятельность чеховских героев очевидны и не случайны. Но интересно обратить внимание на другое: какие признаки достаточны и необходимы, по Чехову, чтобы объяснить существенную перемену по взглядах человека? Лес, тишина в поле, дождь, теткин чай с буб-
138
ликами - и нет больше анархизма. При таком подходе немыслимы для писателя два одинаковых анархиста, как и вообще неповторимо и не сводимо к общим категориям (типа «анархизм») любое убеждение, настроение, образ мыслей. Любая разновидность ориентирования приобретает свою, индивидуальную окраску.
***
Итак, «индивидуализация каждого отдельного случая» стала, наряду с преимущественным интересом к проблемам «ориентирования», еще одним определяющим принципом творчества Чехова.