Одна из типичных для Чехова концовок: герой, пытавшийся найти ответ на вопросы, совершивший «неадекватное» действие, оказывается перед новыми, еще более сложными вопросами, на решение которых не хватит всех его сил и жизни. И можно предположить, что будь «Учитель словесности» продолжен также до события, например до разрыва героя с Манюсей, его ухода в «другой мир», - в конце Никитин
сталкивался бы с новыми вопросами, наподобие тех, которые задает себе Яков Терехов в конце «Убийства».
И «Учитель словесности», и «Убийство» стали возвращением к композиционным принципам «рассказа от-
183
крытия» на новом этапе, на новой основе. Вместе с тем вторая глава «Учителя словесности», являясь частью вполне самостоятельного произведения, выглядит своего рода этюдом рядом с завершенным полотном «Убийства».
Героям открывается ложность еще двух иллюзий, составляющих «общие идеи» их жизней: семейного счастья, «своей веры». Но можно ли сказать, что цель писателя - противопоставить ложным формам жизненного поведения какие-либо иные, истинные?
Ведь именно в качестве абсолютных авторских решений рассматриваются иногда те формы «другой жизни», которые рисуются Никитину в его мечтах. С другой стороны, Б. Зайцев, например, утверждал, что новая вера героя «Убийства» - это выражение чеховских представлений о должном, о норме1. Характерно: чтобы приписать это Чехову, Б. Зайцев цитирует финальные раздумья Якова Терехова, но обрывает цитирование как раз перед теми новыми вопросами, к которым Чехов приводит своего героя.
Вновь мы видим: чтобы свести задачу Чехова к утверждению «специального» образа поведения или образа мыслей его персонажей, интерпретатор либо дочитывает произведение «не до конца», либо вырывает облюбованный им поступок персонажа из контекста. Сводить пафос творчества Чехова к утверждению каких-либо конкретных рецептов жизненного поведения - значит чрезвычайно сужать масштабы чеховского мышления, чеховского охвата действительности.
Итак, отнюдь не восхваление порыва и его результатов: сами по себе неудовлетворенность средой, разрыв с ней не являются в чеховском мире решающими факторами, критериями для завершающей оценки человека.
184
Уже во времена «Иванова», «Припадка», «Сапожника и нечистой силы» Чехов знал, что вслед за этапом «возбуждения» у большинства его героев, обыкновенных русских людей, неизбежно следует этап «утомления», подавленности новым потоком вопросов.
В свете прослеженного нами сходства те конкретные формы, в которых выражаются стремления каждого из двух героев, выглядят «специальными», то есть частными случаями одного круга явлений, который интересовал Чехова, - средоточия авторских интересов и сферы авторских обобщений.
Герои пытаются сориентироваться в действительности. Им открывается ложность, иллюзорность их прежних представлений. Порыв к «другой жизни» ставит (или неизбежно поставит) перед ними новые вопросы - процесс поисков «настоящей правды» никем из чеховских героев не исчерпывается и не завершается. Вместе с тем «тревога», порыв, охватывающие героя, показаны как неизбежность, у него происходит «иссякновение иллюзий», а новая жизнь после этого - «нервная, сознательная»; все это говорит об универсальности и непрерывности процессов, в которые вовлечены чеховские герои. Искомая героями «настоящая правда» представляется каждому из них по-разному; автором же указаны ориентиры, критерии, необходимые условия «настоящей правды».
185
1 См.: Зайцев Б. Чехов. Литературная биография. Нью-Йорк, 1954, с. 103.
Принцип равнораспределенности в конфликтах
С вопросом о соотношении «специального» и всеобщего, о характере чеховских обобщений тесно связана природа конфликта в произведениях Чехова.
Зависимость чеховского героя от действительности всегда выступает, как мы видели, в особенной форме: человек у Чехова не просто объект воздействия тех или
185
иных социальных или природных сил, он всегда субъект познавательной деятельности. Гносеологические аспекты существенно важны и для понимания конфликтов в
чеховских произведениях.
В тех рассказах и повестях Чехова, в которых друг другу противостоят два персонажа, наиболее распространенный вид антагонизма - непонимание людьми друг друга. Неспособность и невозможность понять другого возникает вследствие самопоглощенности каждого своим «вопросом», своей «правдой» или своим «ложным представлением». И это позволяет автору увидеть общее там, где другим виделась бы лишь непримиримость и противоположность.