В намерения автора входило вызвать у читателя это физическое ощущение обступивших его сил, враждебных естественным стремлениям человека, созданного «из теплой крови и нервов». И эти авторские намерения были почувствованы наиболее чуткими из первых читателей «Палаты № 6», написанной в пору самых безрадостных размышлений писателя в послесахалинские годы.
***
Рассказ «Черный монах» (1894) давно приобрел репутацию «загадочного». Нет в наследии Чехова другого произведения, интерпретаторы которого так расходились бы, давая прямо противоположные истолкования авторских симпатий и антипатий.
192
Те из исследователей, которые считают, что Чехов «разоблачает» магистра психологии Коврина и воспевает садовода Песоцкого, видят смысл рассказа в противопоставлении «ненастоящей философии» «настоящей практике»4, ложных «декадентско-романтических построений - подлинной красоте действительности»
, в развенчании «идеи неоправданного величия» «отступника от жизни» Коврина
. Их оппоненты видят в Коврине «гениального страдальца»
, говорят о «красоте ковринской мечты о служении человечеству», пишут о том, что в
Ков-рнне Чехов выразил «поиски высоких целей человеческой жизни»
, в Песоцких же осудил «делячество», «мизерность интересов»; смысл рассказа видится в столкновении «великих целей и идеалов» с «миром пошлости и ограниченности»
9
Споры вокруг «Черного монаха» не утихают, появляются все новые статьи, пополняются ряды сторонников той и другой точек зрения. Нет худа без добра. И «ковринисты» и «песоцкисты» в поисках аргументов все детальнее исследуют отражение в тексте повести литературной и идейной жизни эпохи, связи «Черного монаха» с русской и мировой литературой и философской мыслью: соотношения фантастики и символики в «Черном монахе» и в литературе символизма10, сопоставление сюжета
193
повести с мифом о Фаусте11, с произведениями русской литературы, разрабатывающими сходный сюжет 12, параллели между речами ковринского
фантома - черного монаха - и идеями Мережковского, Минского
, Шопенгауэра, Ницше
. Происхождение идей героя, формы, в которые вылились его галлюцинации, становятся таким образом наглядными.
Но самые скрупулезные изыскания комментаторского толка, самые, казалось бы, наглядные совпадения между текстом «Черного монаха» и внешними по отношению к нему источниками могут не приблизить ни на шаг к пониманию его подлинного смысла.
Ибо необоснованно стремление отыскать у Чехова решение предметно-ограниченных, «специальных» проблем, которыми поглощены его герои, и оправдание «специальных» позиции, которые они занимают.
«Черный монах» - история жизненного краха Коврина и его знакомых, а затем родственников Песоцких. О сходстве их судеб Коврин размышляет в конце рассказа: «В какие-нибудь два года столько разрушений в его жизни и в жизни близких» (8, 255).
Каждая сторона в этих «разрушениях» обвиняет другую. Коврин говорит Тане и Песоцкому, которые лечили его: «Я сходил с ума, у меня была мания величия,
194
но зато я был весел, бодр и даже счастлив, я был интересен и оригинален. Теперь я стал рассудительнее и солиднее, но зато я такой, как все: я - посредственность, мне скучно жить. О, как вы жестоко поступили со мной! Я видел галлюцинации, но кому это мешало?» (8,251).
А обвинения Тани обращены против Коврика: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие, то есть происходит то самое, чего так боялся бедный отец. Этим я обязана тоже тебе. Я ненавижу тебя всею моею душой и желаю, чтобы ты скорее погиб. О, как я страдаю!» (8, 255).
Такие взаимообвинения самопоглощенных героев (а в рассказе явно противостояние двух разных жизненных концепций) - нередкое явление в чеховском мире. Интерпретации «Черного монаха» в большинстве своем исходят из намерения отыскать доказательства авторского сочувствия либо той, либо другой стороне, той или иной жизненной программе. Но неверен сам подход такого рода. Ибо Чехов подвергает аналитическому освещению сами эти точки зрения героев, не отдавая предпочтения никому из противостоящих в рассказе персонажей, уравнивая и Коврина и Песоцких одинаковой страдательной зависимостью от жизни, судьбы.
В чем действительные, по логике авторской мысли, а не по «логике» обвинений кого-либо из героев, причины, которые привели к «разрушениям»? Вновь в первую очередь это одинаковые, в равной степени с обеих сторон заблуждения, а не односторонний злой умысел или ошибки только одной стороны.