И вновь эти ошибки и заблуждения имеют гносеологический характер, они связаны с попытками понимания действительности, ориентации в ней. На первый план в «Черном монахе» выступает одно из этих всеобщих заблуждений (несмотря на индивидуальные, в известной
195
мере редкие сопутствующие обстоятельства, история Коврина и Песоцких обычна - так представляется Коврину в его размышлениях). Это заблуждение - неспособность каждого отдельного человека дать правильную (справедливую) оценку ситуации или другому человеку, особенно когда оценивающий сам вовлечен в эту ситуацию, в тесные взаимоотношения с оцениваемым.
Ситуация «казалось» - «оказалось» сыграла определяющую роль в истории героев «Черного монаха».
Еще в «Дуэли» (взаимоотношения Лаевского и Надежды Федоровны), в «Рассказе неизвестного человека» (увлечение Зинаиды Федоровны Орловым, а затем Неизвестным) Чехов исследовал любовные и семейные коллизии, возникающие вследствие того, что избранник оказывается не таким, каким он казался вначале.
Такова и своеобразная слепота Коврина в минуту решающего объяснения с Таней: «Она была ошеломлена, согнулась, съежилась и точно состарилась сразу на десять лет, а он находил ее прекрасной и громко выражал свой восторг: - Как она хороша!» (8, 244). В этом любовном объяснении, явившемся началом трагедии семьи Песоцких, Коврин не мог отдавать себе отчет в своих словах и действиях и руководить ими: как раз перед этим он во второй раз увидел черного монаха, и впервые привидение заговорило. Получив, как ему кажется, подтверждение своей гениальности и способности к великим делам на благо человечества, Коврин не сразу выходит из состояния экзальтации. В этот-то момент он встречает Таню, и, хотя кажется, что он говорит с ней о них двоих, на деле Коврин и думает и говорит лишь о себе.
Но ведь и Таня впоследствии, хотя и запоздало, сознается в подобной же ошибке со своей стороны: «Я приняла тебя за необыкновенного человека, за гения, я полюбила тебя, но ты оказался сумасшедшим.» (8, 259).
196
То, что Коврин казался Песоцким не тем, кого они увидели в нем впоследствии и слишком поздно, меньше всего результат какого-либо его стремления обмануть их, ввести в заблуждение насчет себя, равно как и какого-либо сознательного самообмана с их стороны.
Егор Семеныч именно потому, что сад для него - дело и смысл всей его жизни, не хочет, чтобы дело это попало потом в чужие руки. Он с деревенской прямотой говорит Коврину о своем желании иметь от него с Таней внука, будущего садовода. Однако жизнь сложилась так, что именно эта всепоглощенность стоила Песоцкому гибели его сада, и Коврин в минуту бессмысленной озлобленности говорит о «неблаговидной роли», которую сыграл Песоцкий в его с Таней романе.
Ошибка Тани столь же закономерно вытекает из самой сути характера этой героини. С первого взгляда кажется, что Песоцкий вырастил дочь так же успешно, как какой-нибудь новый сорт своих яблонь. Но в разговоре с Ковриным о саде Таня признается: «Конечно, это хорошо, полезно, но иногда хочется еще чего-нибудь для разнообразия». Если бы услышал эти слова Егор Семеныч, он вряд ли понял бы, чего еще нужно его дочери, так же как он ничего не понимает в нервозности Коврина.
Песоцкий - продукт иного, «положительного» времени, вросший в землю, а Таня гораздо ближе по духовным запросам своему будущему мужу. Она еще более искренна, чем ее отец, в своей слепоте. И если считать Таню жертвой, то она жертва никак не только Коврина, с которым она связала свою судьбу в силу того, что ей «казалось», но в результате «оказалось» совсем не таким, а тогда уж и отца, который готовил ее впрок для хозяйствования в поместье, тогда как ей «хочется еще чего-нибудь».
«Она была... а он находил ее....»;
«Я приняла тебя за... но ты оказался......
197
Взаимоотношения, в истоке которых лежит подобная иллюзия, не могут не прийти к роковому исходу. В этих иллюзиях и вина и беда героев, но если вина, то вина обоюдная, заблуждения, присущие всякому, но не свойственные особо «отрицательным» натурам и характерам.
Есть в этом рассказе особый мотив, который позволил Чехову назвать «Черного монаха»
рассказом «медицинским». Что придает всему происшедшему роковую окраску, что заставляет Коврипа думать о «неведомой силе», которая «произвела столько разрушений», - это неразличимость, трудная уловимость грани между умственной и психической нормой и заболеванием.
При толковании авторского отношения к герою рассказа часто упускается из виду, что Чехов с самого начала изображает своего магистра больным15: ему важно ввести героев в действие задолго до того, как обнаружится сумасшествие Коврина. Что Коврин маньяк, остается скрытым от Песоцких до тех пор, пока все уже не свершилось и изменить ничего нельзя.