Есть что-то роковое в том, что в повседневные отношения ничего не подозревающих людей незаметно крадется всеразрушающая болезнь. Читатель уже знает о сумасшествии Коврина, уже явился к нему впервые черный монах и произнесена первая порция «бреда». И тут же: «Навстречу по парку шла Таня», которая ничего не подозревает и мечтает как о счастье всей своей жизни выйти за Коврина; и Егор Семеныч простодушно делится с ним мечтой о внуке, которому можно будет доверить сад, дело всей жизни.
Всеобщая, роковая слепота! Но чья вина больше?
Обвинять больного в том, что он болен, галлюцинирует и бредит? Обвинять Песоцких в том, что они не замечают того, чего никто не может заметить?
198
Среди ошибок, неудачных попыток «сориентироваться» особое место в чеховском мире занимает рассмотрение тех ошибок и неудач, на которые герои как бы заведомо обречены. Обречены в силу причин естественных, антропологических. Чехов-естественник видел трагизм человеческого бытия, вытекающий из несовершенства и ограниченности биологической природы человека («Человек физиологически устроен неважно ...» - 13, 223; «чисто по-медицински, т. е. до цинизма, убежден, что от жизни сей надлежит ожидать одного только дурного - ошибок, потерь, болезней, слабости и всяких пакостей ...» - П 5, 117). Не спекулируя па биологизме, имея идеалом норму, Чехов, по его собственным признаниям, обращается чаще всего к патологии, к «уклонениям от нормы», - к границам, отделяющим патологию от нормы, в том числе нормы биологической, медицинской. Чехов - художник и естественник - никогда не игнорировал человеческую природу, те природные свойства индивида, которые оказывают порой сильнейшее влияние па общественные функции его героя и реальный процесс его жизни в обществе.
Но, с другой стороны, Чехов никогда не мистифицирует проблем человеческой природы, человек у Чехова никогда не предстает только как «естественный индивид». Н в «Черном монахе», рассказе «медицинском», Чехов показывает, наряду с естественными основами ошибочных представлений и поступков, те чисто социальные по своему характеру ошибки, которые выполняют роль явлений предрасполагающих или усугубляющих. При этом, еще раз подчеркнем, ошибки и этого рода свойственны и той и другой стороне.
Это - ложные учения, в том числе декадентские, которые получили распространение в обществе и определяют строй мышления отдельных людей в состоянии нормы и характер их галлюцинаций во время заболевания («он вспомнил то, чему учился сам и чему учил других,
199
и он решил, что в словах монаха не было преувеличения»). И здесь, разумеется, полезно выяснить конкретные источники «бреда» Коврина - Шопенгауэр, Минский, Мережковский, - если не упускать при этом из виду, что в авторские намерения входит как философская несамостоятельность речей героя, так и одновременная его предельная искренность и личностная убежденность. Только тогда мы не упустим в рассказе то, «что перешагивало бы через эпоху Мережковского и Минского»16.
Это, далее, «общие категории», бездумно прилагаемые героями к собственным индивидуальным жизненным ситуациям («Мы люди маленькие, а вы великий человек»; «...бог весть откуда, придет мысль, что она мала, ничтожна, мелка и недостойна такого великого человека, как Коврин»). Среди прочих общих категорий, узаконенных в общем мнении ярлыков и шаблонов, категория «необыкновенный», «великий человек» особенно часто интересовала Чехова в произведениях первой половины 90-х годов («Попрыгунья», «Володя Большой и Володя Маленький», «Рассказ неизвестного человека»).
Говоря о смысле «Черного монаха», недостаточно видеть конечную авторскую задачу лишь в указании на невольные и сознательные ошибки, которые приводят судьбы героев к трагической развязке. Незнанию героями «правды», их уклонениям от нормы противостоят, соседствуют с ними авторские указания на то, что имеет отношение к правильной постановке вопроса о настоящей правде, о норме. Уклоняясь от дидактизма, не делая ни одну из сторон представителем своих взглядов, Чехов находит чисто художественные средства навести читателя на мысль о норме, от которой уклоняется жизнь его героев.
200
Как уже не раз было в чеховских произведениях, это напоминания о красоте, которая окружает героев и которую они обычно не замечают. Через всю повесть проходит лирический мотив, связанный с прекрасным садом. Все действие первой половины «Черного монаха» - периода счастья героев - проходит в саду, и, умирая, Коврин зовет «большой сад с роскошными цветами, обрызганными росой, парк, сосны с мохнатыми корнями». И этот сад гибнет. И дело не в злой воле одного человека, Коврина. Создатель и хозяин сада Песоцкий, как не раз отмечалось17, ценил в саде его коммерческую сторону, все же остальное «презрительно обзывал пустяками». Не видеть, не ценить красоту, которая рядом,- это общий удел героев, о которых Чехов писал, начиная еще с «Ведьмы», «Агафьи», «Панихиды».