6 См.: Меве Е. Б. Медицина в творчестве и жизни А. П. Чехова. Киев, 1961, с. 96.
7 См.: Горнфельд А. Чеховские финалы, с. 299.
8 Френкель М. И. Загадки «Черного монаха» // Учен. зап. Костромск. пед. ин-та, филологическая серия, 1969, вып. 14, с. 105.
9 Кулешов В. И. Реализм Чехова в соотношении с натурализмом и символизмом в русской литературе конца XIX и начала XX века. // Чеховские чтения в Ялте. М. 1973, с. 34.
10 Там же, с. 31-33.
11 Winner Th. Chekhov and his Prose. New York, 1966, p. 116, 119.
12 См.: Сахарова Е. М. «Черный монах» и «Ошибка» Горького // А.П. Чехов. Сб. статей и материалов. Ростов н/Д, 1959, с. 233-252; Назиров Р. Г. Чехов против романтической традиции. // Русская литература 1870-1890 годов, сб. 8. Свердловск, 1975, с. 96-111.
13 См.: Гущин М. Творчество А. П. Чехова, с. 124-131; Елизарова М.Е. Творчество Чехова и вопросы реализма конца XIX века, с. 146-148.
14 См.: Куликова Е. И. Об идейном смысле и полемической направленности повести Чехова «Черный монах». // Метод и мастерство, вып. 1. Вологда, 1970, с. 267-281.
15 См. об этом: Катаев В. Б. Чехов и мифология нового времени.- «Филологические науки», 1976, № 5, с. 73.
16 Кулешов В.И. Реализм Чехова в соотношении с натурализмом и символизмом в русской литературе конца XIX и начала XX века, с. 30.
17 Т. Виннер видит в практической деятельности садовода Песоцкого «отзвук бесплодных интеллектуальных усилий Коврина. Не имеем ли мы в старике перевернутый портрет Коврина?» (Chekhov and his prose, р. 117). С этим соглашается М.И. Френкель в статье «Загадки „Черного монаха"» (с. 94-95).
18 Сахарова Е. М. «Черный монах» и «Ошибка» Горького, с. 238.
19 См. подробнее в нашей статье «О литературных предшественниках "Вишневого сада"» (Чеховские чтения в Ялте. Чехов и театр. М., 1976, с. 145-146).
20 См.: Скафтымов А. П. О единстве формы и содержания в «Вишневом саде» А. П. Чехова // Учен. зап. Сарат. пед. ин-та, 1946, вып. 8, с. 3-38; Он
же.
Нравственные искания русских писателей, с. 339-380.
Чеховские обобщения
Сопоставительный анализ ряда произведений Чехова первой половины 90-х годов вновь подтверждает, что писателя прежде всего интересуют различные виды ориенти- 203
рования человека в действительности: при помощи ли слова, идеи, или поступка, или столкновения с другими людьми.
Авторская мысль Чехова охватывает самые разнообразные по своей «специальной» природе мнения, высказывания, поступки и жизненные позиции, но никогда не сводится к их утверждению или солидарности с ними. Чехов не ставит своей задачей утвердить какие-либо из мнений, которые высказывают его герои, или какой-либо образ действий, который они избирают, или при изображении конфликтов между ними отдать свои авторские симпатии одной из сторон. Не решает он и проблем, вокруг которых строятся споры и размышления героев, будь то проблема оправдательных приговоров, или взаимоотношений интеллигенции и народа, или назначения литературы, или воспитания женщин, или любой иной из десятков проблем, обсуждаемых на страницах чеховских рассказов, повестей и пьес.
Конечно, по многим из проблем, так или иначе затрагиваемых в его произведениях, Чехов порой говорит больше, чем в пространном специальном исследовании по такой проблеме. Но главные, всеобъемлющие выводы Чехова заключены не в ответах на «специальные» вопросы. Наибольший интерес представляют чеховские принципы рассмотрения всякой проблемы, независимо от ее «специальной» природы.
То же можно сказать и о разнообразных этических ценностях, к утверждению которых иногда сводят пафос творчества Чехова. Э. Дж. Симмонс видит чеховскую доминанту в теме «личной свободы», а Дж. Л. Конрад - в теме «личной ответственности каждого за существующие условия»; И. П. Видуэцкая выдвигает в качестве «главной проблемы творчества Чехова проблему освобождения личности»; Ш. Дю Бос считал, что «центральная точка, с которой может рассматриваться творчество Чехова в целом, а не тот или иной его аспект, - это идея
204
достоинства личности, самоуважения»; авторы школьного учебника называют «центральной темой всего творчества Чехова протест против пошлости, обывательщины, духовного мещанства»; Е.П. Червинскене обосновывает в качестве «меры, объединяющей все оценки» у Чехова, «культурность в широком и подлинном смысле этого слова»1.
При этом, чтобы подтвердить важность той или иной из названных тем, интерпретаторы чаще всего прибегают все к тем же доказательствам: к высказываниям отдельных персонажей, их симпатиям и антипатиям, поступкам или образу действий. Так, чтобы подчеркнуть важность для Чехова труда как основы культуры, приводят слова героя повести «Три года» Лаптева («Без труда не может быть чистой и радостной жизни») или героини «Трех сестер» Ирины о труде (из первого действия пьесы, а не из второго и третьего, когда вполне проявляется отчуждение героини от первоначальных ее восторженных фраз); протест против духовного мещанства, как говорится в другом исследовании, осуществляется «устами Громова». Мы уже видели, сколь шатки выводы, построенные на таких доказательствах, как неприложимы к чеховскому творчеству подобные приемы интерпретации.