232
положны выгодам народа» (29, 107, 108). Этому вторят слова художника: «Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете за мушки и книжки они должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину» (9, 184). В этом месте спор художника и Лиды также сильно напоминает спор о том, полезны или вредны школы для русской деревни, который ведут в «Анне Карениной» (часть третья, гл. XXVIII) Свияжский и Константин Левин.
О том, что лучше ничего не делать, чем обманываться ложью «малых дел», говорят и Толстой, и художник Чехова. «Когда ничего не предпринимается, то ложь, оставаясь ложью, не особенно вредна» (29, 109). «-Да. По моему мнению, медицинский пункт в Малоземове вовсе не нужен... - Что же нужно? Пейзажи? - И пейзажи не нужны. Ничего там не нужно. Ничего не нужно, пусть земля провалится в тартарары!» (9, 183, 187).
Положительная программа художника также копирует толстовскую, разделяя присущие ей утопические иллюзии. Толстой надеялся, что каждый представитель господствующего класса скажет себе: «Совесть моя говорит мне, что я виноват перед народом, что постигшая его беда отчасти от меня и что потому мне нельзя продолжать жить, как я жил, а надо изменить свою жизнь, как можно ближе сблизиться с народом и служить ему» (29, 110, III). И художник мечтает о том, чтобы «все мы, городские и деревенские жители, все без исключения, согласились поделить между собою труд .» (9, 185). Все эти сопоставления7 показывают, что ни о каком
233
оригинальном решении в «Доме с мезонином» проблемы отношений интеллигенции и народа, ни о какой новизне мыслей художника говорить не приходится, хотя и несомненна незаурядность и значительность всего того, с чем он выступает.
В. И. Ленин, говоря о различном значении, которое в разные периоды приобретает критика с утопических позиций, писал: «Критические элементы свойственны утопическому учению Л. Толстого так же, как они свойственны многим утопическим системам. Но не надо забывать глубокого замечания Маркса, что значение критических элементов в утопическом социализме «стоит в обратном отношении к историческому развитию». Чем больше развивается, чем более определенный характер принимает деятельность тех общественных сил, которые «укладывают» новую Россию и несут избавление от современных социальных бедствий, тем быстрее критически-утопический социализм «лишается всякого практического смысла и всякого теоретического оправдания»8.
В 1896 году, когда появился «Дом с мезонином», толстовская критика с утопических позиций, в свете марксистской программы переустройства общества, лишалась в известной мере «практического смысла» и «теоретического оправдания». Поэтому видеть в повторении толстовской критики принципиально новый подход к «коренным решениям проклятых социальных вопросов», как это предлагал В. В. Ермилов и другие интерпретаторы, было бы неверным. Приписывая Чехову и ставя ему в заслугу критический пафос и утопическую направленность речей художника в «Доме с мезонином», мы делаем сомнительный комплимент писателю.
Лида говорит в ответ на речи художника: «Я это уже слышала». Слышал и знал «это» и читатель 90-х годов. Объективно в то время существовали две противополож-
234
ные точки зрения на земскую деятельность: самих земцев (идеологом «малых дел» выступал, в частности, публицист газеты «Неделя» Я. А. Абрамов) и толстовская. Их-то писатель и распределил между героями. Чехов, не рассчитывая решить проблему земской деятельности и выдвигать какую-либо новую точку зрения на нее, стремился наиболее ярко изложить в сцене спора обе эти существовавшие точки зрения. Он полагал, что читатель, соотнося эти споры с построением рассказа в целом, поймет их художественную функцию в характеристике сознания героев.
Но возникает вопрос: безразлична ли к сюжету «Дома с мезонином» тема спора о
«малых делах»? Проделаем такой мысленный эксперимент: допустим, что герои рассказа спорят не о малых делах, а, положим, «о свободе преподавания или о дезинфекции тюрем». Можно ли считать, что в таком случае ничего не изменится, история любви к Мисюсь останется той же?
Казалось бы, да: прямой связи между теорией «малых дел» и разрушенной любовью нет, спор кончается ничем, участники спора ни в чем не убедили друг друга, каждый из них, высказав верные и неверные соображения, остался при своем мнении. Но предположенная нами подстановка оказалась бы небезразличной для выражения сложной авторской концепции.