Итак, уже сами по себе рассказанные истории содержат вывод-обобщение, состоящий в отрицании принятых героями форм футлярности, шаблонов, «оболочек», в которые они заключали жизнь. Эти обобщения-отрицания - первая, наиболее очевидная и однозначная группа выводов, к которым автор «маленькой трилогии» ведет читателей.
Но то, что истории помещены в рамки общего повествования, что рассказчики дают свои оценки историям, а автор позволяет нам понять логику этих оценок, - все это заметно осложняет итоговый смысл цикла. Анализ продолжен, Чехов оценивает выводы, которые герои-рассказчики извлекают из чужих или своих жизненных уроков.
Можно сказать, что в «маленькой трилогии» не три, а четыре рассказа. В четвертом рассказе-обрамлении - выдержан тот же единый гносеологический угол зрения на изображаемую действительность, что и в собственно историях. На примере трех приятелей-рассказчиков Чехов показывает три разных типа человеческих оценок, три типа реакций на отрицательные жизненные явления, составляющие суть историй. Как это было уже в «Дуэли», за каждой из этих разных оценок одного и того же стоит опять-таки тот тип жизненной ориентации, которому следует каждый из оценивающих.
Ничего не поделаешь, «сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет!» - дважды повторяет Буркин, повествователь «Человека в футляре».
«Больше так жить невозможно», надо что-то делать, надо «перескочить через ров или построить через него мост» - такова реакция Чимши-Гималайского, рассказчика «Крыжовника».
Совершив ошибку, «навсегда» расстался с надеждой на любовь, обрек себя «вертеться, как белка в колесе», в своем имении Алехин, рассказчик и герой «О любви».
240
Реакции, как видим, существенно различны, каждая неотрывна от индивидуальности реагирующего и обусловлена ею. Существует возможность неверной интерпретации (к сожалению, очень часто реализуемая и различных работах «о маленькой трилогии»): абсолютизировать какую-либо одну из этих реакций. Чаще всего чеховские намерения видят в том, чтобы провозгласить фразы, которые произносит рассказчик второй истории, Чимша-Гималайский. Мотивы такого отождествления каждый раз вполне понятны, но всегда они являются посторонними и по отношению к рассказу, и к действительной авторской установке. Как обычно в чеховском мире, автор не доказывает предпочтительности какой-либо одной из этих реакций, он «лишь» обосновывает, индивидуализирует каждую из них. И его выводы в иной плоскости, чем выводы любого из героев.
Так, обрамление «Человека в футляре» не менее существенно, чем сам рассказ учителя Буркина. В нем, как это делалось и в «Рассказе старшего садовника», проведена индивидуализация, обозначена относительность реакции и выводов повествователя. Вот Беликов умер, рассказ о нем закончен, а вокруг бесконечная и чуждая только что рассказанному жизнь. В конце рассказа, как и в начале, упоминается деревенская отшельница Мавра, повторяющая Беликова, но как-то по-иному. Этот авторский аргумент знаком еще по «Огням»: история, из которой рассказчик склонен делать однозначный конечный вывод, включается автором в панораму бесконечной жизни.
И еще один прием, опробованный еще в тех же «Огнях». Буркин говорит в заключении о том, что другие Беликовы всегда были и будут, надежд на перемены к лучшему нет. А его слушатель Чимша-Гималайский, человек более экспансивный, более возбужденный, более радикально настроенный, делает вывод гораздо более смелый: «Больше так жить невозможно!» - и настолько
241
расширяет толкование «футлярности», что Буркин возражает: «Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч» (10, 54). Из другой это «оперы» или из той же, - остается без ответа; автору, очевидно, важно показать, сколь разные выводы могут делаться из одного и того же явления вследствие разности темпераментов, настроений, мироощущений.
Если рассказы читать подряд, как трилогию, то второй из них, «Крыжовник», содержит наиболее решительные выводы из рассказанного. Повествователь Чимша-Гималайский задает вопрос: «во имя чего ждать?» - и утверждает, что следует не стоять «надо рвом», а «перескочить через него или построить через него мост» (10, 64).
Мы уже знаем, что внеконтекстный смысл любой фразы обесценен, может приобретать различное эмоциональное и содержательное освещение в разных произведениях Чехова. «Нет, так жить невозможно!» - решает для себя «молодая рыжая собака, помесь такса с дворняжкой» («Каштанка»). «Жить так далее невозможно!» - храбрится перед дверью начальника «депутат» Дездемонов («Депутат, или Повесть о том, как у Дездемонова 25 рублей пропало»). Буквально ту же по форме фразу произносит один из рассказчиков «маленькой трилогии», и для уяснения смысла его высказываний обрамление истории о крыжовнике не менее важно, чем сам рассказ.