Уже из «Человека в футляре» читателю ясно, что Иван Иваныч Чимша-Гималайский - человек иной, чем его приятели Буркин и Алехин, и решительность его выводов может
быть приписана его темпераменту, особой пристрастности, особой сосредоточенности на радикальных мыслях («Я уже стар и не гожусь для борьбы, я неспособен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать ... Ах, если б я был молод!» - 10, 64).
242
Вновь, как и в первом рассказе, сообщается, что «рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина»; слушать рассказ «про беднягу-чиновника, который ел крыжовник, было скучно». Вновь для Чехова главное ни присоединяться к такой оценке рассказа Чимши-Гималайского, ни дискредитировать ее - важно прежде всего то, что рассказанная история, произнесенная проповедь не достигают целей. Приходящие в головы слушателям «мысли про изящных людей, про женщин», присутствие красивой Пелагеи - «это было лучше всяких рассказов».
Хотя такое рассеивание претензий того или иного высказывания на абсолютное внимание отнюдь не ново для чеховского мира, именно в таком варианте оно дважды повторяется в произведениях 1898 года: здесь, в «Крыжовнике», а также в «Ионыче». Гости Туркиных так же будут реагировать на «либеральный» роман Веры Иосифовны: «Лучинушка», доносящаяся из сада, «передавала то, чего не было в романе и что бывает в жизни» (10, 26).
Неприятие слушателями точки зрения Ивана Иваныча обозначено и по-иному. Чимша-Гималайский расширительно толкует явление «своего крыжовника» (вставные микроновеллы о купце, съевшем перед смертью деньги, и о беспокойстве барышника о деньгах, которые лежат в сапоге на отрезанной поездом ноге). В ответ на это Буркин замечает, как это он делал и в «Человеке в футляре» по поводу расширительного толкования «футлярности»: «это вы уж из другой оперы» (10, 59). Алехин же просто не вникает, «умно ли, справедливо ли было то, что только что говорил Иван Иваныч». Возможность критического отношения к точке зрения Чимши-Гималайского здесь не высказана, но обозначена.
Наконец, никак специально не оговорена, но видна при внимательном чтении непоследовательность, противоречивость в самом ходе рассуждений Ивана Иваныча.
243
Этот прием знаком нам хотя бы по речам Шамохина в «Ариадне». С одинаковой страстностью, убежденностью, афористичностью звучат и верные, и тут же, рядом, заведомо неверные утверждения персонажа.
Так, Иван Иваныч говорит о тяге горожан к жизни вне города, в деревне. Вначале он говорит об этом одобрительно и тут же - с осуждением. «А вы знаете, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел осенью перелетных дроздов, как они в ясные, прохладные дни носятся над деревней, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю» (10, 58). Пока, как видим, об этом желании перебраться из города в деревню говорится с сочувствием, оно рассматривается как стремление «на волю». И обосновывается оно приблизительно так, как в свое время Чехов обосновывал в письмах свое желание перебраться из Москвы в деревню, купив себе имение. Но тут же, через несколько фраз, дается прямо противоположная оценка подобному стремлению: «Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе - это не жизнь, это эгоизм, лень ...» И высказывается ставший знаменитым афоризм о трех аршинах земли, которые нужны не человеку, а трупу, человеку же нужен весь земной шар.
Здесь уместно вспомнить о знаменитых чеховских «антиномиях», которые так поражали его собеседников. Бунин вспоминал, как Чехов «иногда говорил», что писатель должен быть нищим, чтобы не потакать своей лени и беспрерывно писать; «а иногда говорил совсем другое» и доказывал, что всякому человеку и особенно писателю нужен весь земной шар1. Или при разговорах на иную тему: «Много раз старательно твердо говорил, что бессмертие, жизнь после смерти в какой бы то ни было форме - сущий вздор:
244
- Это суеверие. А всякое суеверие ужасно. Надо мыслить ясно и смело. Мы как-нибудь потолкуем с вами об этом основательно. Я, как дважды два четыре, докажу вам, что бессмертие - вздор.
Но потом несколько раз еще тверже говорил противоположное:
- Ни в коем случае не можем мы исчезнуть после смерти. Бессмертие - факт. Вот погодите, я докажу вам это...»2.
«Что думал он о смерти?» - задавался после подобных разговоров естественным вопросом Бунин.
Из многих произведений Бунина мы можем узнать, что сам он думал о смерти, ибо в них вопрос о смерти ставится и решается с онтологической стороны3. Для Чехова же «смерть», «бог», «смысл жизни» - проблемы «специальные». Как художника, его интересует область гносеологии, в частности, что «словами можно доказать что угодно», что о смерти и бессмертии возможны прямо противоположные суждения. Внутренняя антиномичность монологов и диалогов героев наиболее закономерна при таком характере авторских интересов. Проверяя на собеседниках доказательность взаимоисключающих суждений, Чехов словно делал заготовки для своих произведений, персонажи которых нередко бессознательно высказывают именно такие взаимоисключающие суждения.