247
в одну из «оболочек». Вместе с тем мнимыми оказываются и словесные решения, предлагаемые повествователями: убедительные и естественные применительно к одним ситуациям, в других они кажутся пришедшими «из другой оперы». Образ «человека с молоточком» более всего приложим к самому Чехову, не позволяющему остановиться ни на одной иллюзии.
Но, как и прежде, негативные выводы-обобщения составляют важную, но не единственную разновидность выводов, вытекающих из произведений Чехова.
Можно говорить не только о сходстве между историями, но и о связи между рассказчиками «маленькой трилогии». Все они обыкновенные люди, занятые обыкновенными житейскими делами, наделенные обычными для «среднего человека» средней волей и «рыхлым умом». И вместе с тем ясно, что эти герои - Буркин, Чимша-Гималайский, Алехин, - об естественной ограниченности каждого из которых говорится, призваны вызывать у читателя интерес, ощущение близости и понятности волнующих проблем для всех и каждого. Общее в них - опять (как у героев «Учителя словесности», «Дома с мезонином») «неудовлетворенность собой и людьми», и вновь важнейший источник неудовлетворенности - существующее устройство жизни; объединяет их непонимание, почему действительность так нелепа, и жажда иной жизни, которая соответствовала бы норме. Эта норма ощущается ими смутно, в самых общих чертах: «Ах, свобода, свобода! Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность дает душе крылья, не правда ли?» (10, 53); «Счастья пет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!» (10, 64); сюда же относятся слова Алехина о том, что в вопросах любви «нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле» (10, 74).
248
Это люди «в поисках за настоящей правдой», отбрасываемые назад, заходящие в
тупики, но неуспокаивающиеся, симпатичные этим, чувствующие «уклонение от нормы», реагирующие на него и носящие в себе смутное ощущение нормы. Объединяют людей в чеховском мире не только их иллюзии и заблуждения, но и стремление к «настоящей правде», к «норме». И это авторское обобщение уже позитивного порядка, хотя и тесно связано с обобщением-отрицанием.
Наконец, читателя ведет к обобщениям не только логика событий, не только логика характеров и высказываний героев-рассказчиков. В обрамлениях «маленькой трилогии» присутствуют внесюжетные и внехарактерологические элементы, которые выполняют роль ориентиров, указателей на то, без чего неполна картина мира, «действительной жизни», в которой пытаются сориентироваться герои4.
Как всегда у Чехова, такую функцию выполняет прежде всего мотив красоты, присутствующей в мире. В описании спящего под луной села («Человек в футляре») трижды повторенное слово «тихий», «тихо»; нагнетание слов «кротка, печальна, прекрасна ... ласково и с умилением ... все благополучно» - все это уводит от безобразия жизни в сферу гармонии, угадываемой в природе, ее красоте. И особую тональность приобретает все дальнейшее повествование после такой, например, фразы в начале «Крыжовника»: «Теперь, в тихую погоду, когда вся природа казалось кроткой и задумчивой, Иван Иваныч и Буркин были проникнуты любовью к этому полю и оба думали о том, как велика, как прекрасна эта страна» (10, 55).
249
Тихая, не замечаемая обычно красота, навевающая мечту о том, что «зла уже нет на земле н все благополучно», упоминание о том, «как велика, как прекрасна эта страна», - все это не только, подобно камертону, дает тональность сюжету, но и действует на читателя непосредственно, помимо сюжета, указывает на необходимые, с точки зрения автора, признаки нормы, отсутствующей в делах и представлениях героев.
Нередко расплывчатость представлений героев Чехова о «норме» объясняют расплывчатостью представлений самого автора, будто бы намеревавшегося изобразить
норму, но не справившегося с этим. Между тем ближайшее объяснение неясности мечтаний чеховских героев - их рыхлый ум, рыхлая воля и еще десятки зависящих и не зависящих от них обстоятельств, на которые каждый раз точно указывает автор.
Сводить уроки Чехова к таким действительно расплывчатым мечтаниям (и говорить при этом о неудачах и полуудачах писателя) - значит обеднять содержание, недооценивать художественную и общественную значимость тех действительных обобщений, к которым твердо и бесстрашно ведет своего читателя Чехов. Писатель обнаруживал болезнь - надежду на иллюзию, подчинение иллюзии - там, где этого не подозревали его современники. И такая беспрецедентная в русской литературе трезвость могла лишь придать силы действительно способным к борьбе за норму - норму, верой в которую и непрекращающимися исканиями которой проникнуты все чеховские произведения.