250
1«Литературное наследство», т. 68. М., 1960, с. 670-671.
2«Литературное наследство», т. 68, с. 666.
3См.: Гендеко В. А. Чехов и Ив. Бунин. М., 1976, с. 252-255.
4Ю. А. Филипьев с позиций теории информации анализирует те элементы, которые в произведениях Чехова выполняют «настраивающе-мобилизующую функцию, заражая читателей «мажорной симфонией» поэтической уверенности в жизни» ( Филипьев Ю. А. Сигналы эстетической информации. М., 1971, с. 82-89).
Две оппозиции в «Даме с собачкой»
«Они чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих» (10,143).
Авторы многочисленных работ о «Даме с собачкой», читатели рассказа справедливо видят в этих словах из
250
заключительной его главки итог развития всего сюжета произведения. Но как «изменила»? И в чем? Здесь уже начинаются расхождения.
То главное и новое, чем обогатились представления изменившихся героев, по-разному видится разными интерпретаторами. «Даму с собачкой» часто сопоставляют с «Анной Карениной» Л. Толстого, с «Солнечным ударом» Бунина, со сходными по сюжету рассказами Куприна, А. Толстого1, но и при этом акценты расставляются различные, в зависимости от того, в чем интерпретатор видит главную тему чеховского рассказа, его основной итог.
Если начать с перемены, происшедшей с героями рассказа, то нельзя не видеть, что финал истории Гурова и дамы с собачкой принадлежит к одной из разновидностей сюжетных развязок, которые Чехов использовал в своем творчестве и постепенно совершенствовал в ряде произведений. Внешне эта разновидность напоминает «развязку-возрождение», «развязку-воскресение», уже знакомые русской литературе по произведениям Толстого и Достоевского. Но современные Чехову критики, которые судили о финалах «Дуэли», «Жены», «Дамы с собачкой» по канонам «развязок-воскресений», не видели, что эта разновидность чеховских финалов в корне отличается от «развязок-воскресений», ибо она закономерно связана прежде всего с особым типом художественного мышления, воплотившимся в чеховском мире.
То общее, что действительно объединяет Чехова с авторами произведений с «развязками-воскресениями», - это сложность решаемых в таких произведениях задач.
251
Каждый раз писатель берет персонажей по-своему «безнадежных», «закоренелых» в том или ином образе мыслей или образе поведения, а в конце ведет их к отказу от этого стереотипа.
Одной из первых попыток Чехова опробовать финал такого рода был еще рассказ «Воры» (1890). Фельдшер Ергунов показан на протяжении всего рассказа, казалось бы, как ходячее воплощение представлений о незыблемости социальных иерархических перегородок, отделяющих, например, фельдшеров от простых мужиков. В разговорах с конокрадами этот скучный и надутый человек только и думает о том, как сохранить дистанцию между собой и мужиками, и постоянно попадает впросак. А в финале рассказа он ограблен, едва не убит, но размышляет не о пропавшем имуществе и не о том, как будет оправдываться в больнице: «Он шел и думал , к чему на этом свете доктора, фельдшера, купцы, писаря, мужики, а не просто вольные люди? Есть же ведь вольные птицы, вольные звери, вольный Мерик. И кто это выдумал , что доктор старше фельдшера? А почему бы не наоборот... » (7, 324- -325) и т. д. Далее, в эпилоге, это уже не только новые, несвойственные прежнему Ергунову мысли (и не просто развязка открытия): мы узнаем, что он уволен, слоняется без места и ... сам стал вором, только куда как жалким по сравнению с «чертями»-конокрадами, которые ввели его в соблазн вольной жизнью. Сюжет рассказа повествует, таким образом, об отходе человека от прежнего жизненного стереотипа, а в финале - о новой жизни, строящейся по диаметрально противоположному принципу.
Следующим по времени опытом с подобной развязкой стала повесть «Дуэль», где
подобная перемена происходила с Лаевским. Еще более сложную задачу Чехов поставил перед собой в «Жене» (1892). На суровом фоне народного бедствия - голода - разворачивается семейный конфликт героя повести Асорина, инженера и камер-
252
юнкера, человека типа толстовского Каренина, и ею молодой жены Натальи Гавриловны. Асорин охарактеризован, казалось бы, беспросветно: неприязнь и ненависть к нему со стороны окружающих, в глазах которых он «гадина», всеобщая радость по случаю его отъезда из собственного дома - этого не было в случае с Лаевским, которого одни оправдывали, в то время как другие обвиняли. Но и с Асориным после «странного, дикого, единственного» в его жизни дня происходит перемена, после которой он чувствует себя «другим человеком». «От прежнего самого себя я отшатнулся с ужасом, с ужасом, презираю и стыжусь его, а тот новый человек, которые во мне со вчерашнего дня, не пускает меня уехать» (7, 498). Перемена эта действительная: дело не только в том, что герой жертвует на голодающих 70 тысяч, а в том, что говорит он об этом доктору Соболю «просто» и рад, что «Соболь ответил еще проще: - Ладно».