Значит, и здесь использован все тот же тип развязки, развязки-перемены (даже слово «перерождение» в этих случаях выглядело бы чересчур сильным), который Чехов, очевидно, считал плодотворным. Такая развязка говорит как о ложности прежнего типа жизненного поведения, осознанной героем, так и об условности, относительной истинности тех оценок, которые выносились этому человеку окружающими и им самим.
Сама перемена в герое вновь, как и в «Дуэли», преподнесена не как апофеоз добродетельного или идеального в человеке (если видеть цель изображения «перелома» в этом, то он, действительно, покажется неубедительным). В «Жене» еще явственнее, чем в «Дуэли», «новая жизнь» показана как избавление от одного комплекса ошибок, лжи, заблуждений, что отнюдь не исключает в новом периоде жизни новых проблем и заблуждений.
Чаще всего, показав переход человека в новую для него полосу жизни после отказа от прежнего набора
253
представлений и образа поведения, Чехов дает понять, что этот переход - не завершение исканий и не обретение ответов, а начало новых вопросов. Так, финальные размышления героя «Воров» Ергунова, полностью выбитого из прежней жизненной колеи, состоят сплошь из вопросов («к чему на этом свете ...», «и кто это выдумал...», «а почему бы не наоборот ...», «хорошо устроен мир, только зачем и с какой стати ...»); «почему» повторяется в последних абзацах рассказа пять раз. Финальные размышления Лаевского о поисках людьми настоящей правды, кажется, носят утвердительный характер, но и в них включен вопрос «кто знает?» - вопрос, касающийся судеб людских исканий вообще, не говоря уже о проблемах, вставших непосредственно перед изменившимся Лаевским. Фразой «Что будет дальше, не знаю» заканчиваются записки Асорина. Сходным, как мы видели, является и положение в финале героя рассказа «Убийство».
К развязке именно этого типа, указывающей на переход героя в новое состояние, его отказ от некоторых стереотипов и появление перед ним новых вопросов, приводит Чехов и историю Гурова и Анны Сергеевны в «Даме с собачкой». В финале рассказа нет необходимого атрибута «развязок-воскресений» и «развязок-возрождений», нет найденного решения обсуждавшихся в произведении проблем, света открывшейся истины.
Так, не следует видеть авторского акцента утверждения на размышлениях Гурова о неизбежности «двойной жизни» «у каждого человека». Чехов показывает, что для людей типа Гурова вести двойную жизнь - это, возможно, единственный выход, но при этом отмечает: «и по себе он судил о других и всегда предполагал, что у каждого человека» жизнь протекает, как у него самого. «Настоящая, самая интересная жизнь» чаще всего протекает втайне, так есть - это Чехов с грустью констатирует, но не утверждает: так и должно быть.
254
Относительность и необщеобязательность этого мнения персонажа далее доказывается и обычным для чеховских произведений путем: просто мы видим, что у других иная точка зрения на тот же предмет. В последней главе «Дамы с собачкой» это сделано особенно тонко. В рассказе, где господствует точка зрения Гурова (на все, в том числе и на их роман), автор время от времени вводит и «голос» Анны Сергеевны, и мы видим, сколь разных людей соединила «эта их любовь». Так, оба любовника по-разному оценивают «тайну» в их жизни. Для него - «каждое личное существование держится на тайне», для нее - «они видятся только тайно, скрываются от людей, как воры! Разве их жизнь не разбита?» А затем нам дается понять, что он принимает ее точку зрения (и в этом - одна из черт «нового» Гурова). Это «прежде» он успокаивал себя «всякими рассуждениями» (какими рассуждениями? В частности, и рассуждениями о неизбежности «тайной жизни»). Новому Гурову доступны «глубокое сострадание», искренность и нежность, и эти-то чувства заставляют его не возражать логике Анны Сергеевны, как это он не раз делал прежде, а встать на ее точку зрения. Положение, которое прежнему Гурову могло казаться интересным и пикантным, эта двойная жизнь, сейчас и ему и ей кажется «невыносимыми путами». Промежуточный даже для героя вывод, разумеется, нельзя рассматривать как окончательный вывод автора.