– Здравствуйте. Да, не совсем веселое. Но вы зайдите лучше, а то вас промочит: мне еще одеться надо,– ответил доктор, вставая и высовываясь из окна.
– Не стоит, ведь я видите в чем,– Петр Лаврентьевич ткнул пальцем в полу своего непромокаемого плаща.
– Выкурили бы сигару... а? Впрочем, как хотите,– сказал Лев Николаевич, скрываясь за окном.
Управляющий надвинул глубже на затылок клеенчатую фуражку и стал насвистывать какой-то марш.
– Куды эвто, Петр Лаврентьевич, спозаранку-то собрался? – высунулась тем временем из форточки седая голова Балашева. – Доброго здоровья!
– И вам также!
– Далече, говорю?
– Едем с вашим жильцом на охоту, да, кажется, дождь помешает,– объяснил Терентьев.
– Прояснит, кажись,– сказал Никита Петрович, оглядывая горизонт.– Только, надо полагать, много же вы с твоей тележки-то птицы настреляете...– прибавил он с добродушной иронией.
– Потому-то мы и берем ее с собой, чтобы было на чем дичь привезти,– рассмеялся управляющий.
– Разе што так.
Балашев поспешил отойти от форточки, бережно снял со стены докторский подарок и понес его на половину жильца. Оказалось, однако ж, что Льву Николаевичу никакой надобности в ружье не предстояло. Хозяину Матов коротко пояснил только, что "двустволка немного тяжела для него и потому он воспользуется легоньким карабином управляющего, к которому они наперед заедут закусить и напиться чаю". Впрочем, от зоркого глаза Никиты Петровича не ускользнула та особенная тщательность, с какой этот раз одевался его постоялец. Едва только шарабан с мнимыми охотниками отъехал от постоялого двора, старик торопливо вышел на крыльцо и долго с видимым интересом следил глазами за направлением экипажа.
– Што за мудрена притча така! – сказал он наконец вслух, оборачиваясь к сеням.– Едут в дождь на охоту, а наш-то, как на свадьбу, прибрался. На завод, говорит, сперва поедет, а сами вон в каку сторону покатили... Ну-у, притча!
И Балашов тотчас же пошел поделиться своими соображениями с дочерью, которая в эту минуту, как избалованный котенок, грациозно нежилась на полатях, вытянув оттуда в свободное пространство избы гибкие, обнаженные до самых плечей руки.
Между тем шарабан, искусно управляемый Терентьевым, сделал несколько зигзагов по задам спящего села, направился к господскому дому со стороны, противоположной той, откуда совершал к нему свои прогулки Матов. До тех пор спутники изредка перебрасывались еще немногосложными словами, но теперь, когда бойкий иноходец управляющего побежал еще бойчее, они и совсем умолкли. Доктор курил сигару и сосредоточенно вглядывался в непривычный частокол, испытывая такое же раздражающее чувство, как и в первый день своего приезда. Терентьев рассеянно смотрел куда-то вдаль и насвистывал. Переехав через мост на тот берег реки, шарабан оставил в стороне слишком памятную Льву Николаевичу тропинку и покатил прямо по отлогой, недавно сжатой пашне к соседнему пригорку, накрытому березовым лесом.
– Утром-то, кажется, разгуляется,– сказал вдруг управляющий, круто остановив лошадь и оглядывая все еще дождливое небо, на котором теперь, однако ж, кое-где появились уже слабые голубоватые просветы.– Придется нам здесь слезть, доктор, и пройти несколько шагов пешком. Э! Да у нас еще десять минут в запасе,– заключил он, взглянув на часы, и выскочил из шарабана.
Матов молча последовал его примеру. Петр Лаврентьевич осторожно провел лошадь в ближайшие кусты и привязал ее там вожжами к сучковатой березе.
– Это очень умный конь,– обратился он, между прочим, к доктору, ласково потрепав по шее своего иноходца.– Сейчас же даст знать, как только сюда явится кто-нибудь непрошеный.
Молодые люди оставили шарабан и пошли дальше. Дождик тем временем почти совсем перестал, и только с темно-зеленой листвы деревьев их обдавало иногда крупными каплями. Терентьев шел впереди, неся под мышкой шкатулку красного дерева с пистолетами. Матов неприязненно посматривал на нее сзади. Пройдя шагов шестьдесят, путники поднялись на довольно возвышенную, совершенно ровную площадку, со всех сторон замаскированную частым березняком.
– Вот мы и на месте,– сказал управляющий, ставя шкатулку на торчавший у опушки леса полусгнивший пень – Можно еще успеть покурить.
Он вынул из кармана пару папирос, зажег спичку и предложил огня доктору.
– Не хочется,– угрюмо отозвался тот.
– Отчего? Право, покурить не мешает, советую, доктор. Умнейшие дела в мире, я думаю, обязаны частью табачку.
Терентьев с таким добродушным юмором произнес последнюю фразу, что на лице Льва Николаевича невольно промелькнуло нечто вроде принужденной улыбки, и он протянул руку за папироской.
– Когда я курю, я становлюсь неуязвимым даже для женских глаз,– с некоторой солидностью подкрепил свое мнение Петр Лаврентьевич.
В эту минуту послышался глухой шум подъезжавшего экипажа, почти тотчас же сменившийся каким-то неопределенным говором.
– Шесть ровно,– показал доктору свои часы управляющий.
Матов перешел на противоположную сторону площадки и только что успел прислониться к стволу березы, как прямо перед ним, между деревьев, мелькнула стройная фигура Белозеровой; чья-то длинная рука, протянувшись из-за плеча девушки, предупредительно раздвинула перед ней намокшие ветки. Евгения Александровна была в своем обыкновенном черном костюме. Сразу заметив доктора, она холодно поклонилась ему, слегка приподняв лакированную шляпу, дружески кивнула головой Терентьеву, сделала шага два вперед и остановилась. В эту минуту Белозерову почти закрыла собой долговязая сухощавая фигура в коротком кашлотовом плаще, направляющаяся к Петру Лаврентьевичу. Это был Август Карлович Зауэр. Он сильно напоминал не только своим общим видом, но даже и чересчур продолговатым овалом лица какую-то странную птицу из породы голенастых.
Обменявшись коротким приветствием, секунданты приступили к исполнению своих обязанностей. Прежде всего, разумеется, зарядили пистолеты. Во время этой операции, продолжавшейся минут семь, Льву Николаевичу ужасно хотелось броситься порывисто к своей противнице, сказать ей, что все это глупость, что письмо его нелепо и он готов взять оттуда назад все до последней строчки,– словом, извиниться; но какое-то ложное чувство удержало доктора на месте. Терентьев поднес ему пистолеты для выбора и передал свободный экземпляр их Зауэру, который, в свою очередь, вручил его Белозеровой.
– Шаги мерьте вы,– тихо сказал ему потом управляющий,– у вас ноги подлиннее моих.
Август Карлович, что называется, постарался; он с такой пунктуальностью отмерял восемь шагов, так широко расставлял при этом свои тонкие ноги, что окончательно напомнил собой журавля и почти у всех вызвал невольную улыбку.
– Должно, теперь очередь кидать? – спросил он у Терентьева с сильным немецким акцентом.
– А вот позвольте.
Петр Лаврентьевич нагнулся, сорвал какую-то колючую травку, похожую на клевер, взял ее левой рукой за стебель, а большим и указательным пальцами правой руки ущипнул на нем то место, где начинался колос, и подошел к Матову.
– Петушок или курочка? – серьезно обратился он к нему.
– Петушок,– последовал не сразу взволнованный ответ.
Терентьев быстро провел пальцами вверх по стеблю и снял с него таким способом колос, из которого образовалось теперь нечто вроде тупой кисти.
– Вы не угадали,– громко сказал Петр Лаврентьевич доктору.– Очередь выстрела не за вами. Если то же самое повторится с вашей противницей, вам придется стрелять одновременно,– прибавил он, значительно понизив голос.
Но оказалось, что Евгения Александровна была счастливее.
– Курочка,– спокойно ответила она на такой же вопрос Зауэра и угадала.
– Г. противники, на свои места! – скомандовал управляющий, отходя немного в сторону.
Интересно было взглянуть в эту минуту на виновников поединка: их лица не выражали ни малейшей вражды, ни малейшего признака отвращения друг к другу,– словом, ничего такого, что можно бывает подметить обыкновенно в подобных случаях. У Евгении Александровны было только какое-то особенно грустное выражение, с которым она, однако ж, невозмутимо встала на месте. Лев Николаевич, по-видимому, тоже спокойно занял свое место, но он был чрезвычайно бледен, и его строгие глаза как будто совестились смотреть теперь на кого-нибудь прямо: они рассеянно блуждали по траве площадки.