- Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам.
Николай пожал Якубовичу руку и произнес:
- Спасибо, вы свой долг знаете.
Сам Якубович в показаниях Следственному комитету рассказывал этот эпизод так:
...увидя, сколь преступны намерения бунтовщиков, я подошел к
старому караульному офицеру гвардейского Очерского полка,
стоявшему на сенатской гауптвахте, и объявил ему, что гнушаюсь
замыслами преступных; имея случай уйти от них, и обойдя
Исаакиевскую церковь, встретил на бульваре дежурного генерала,
которому объявил то же, что и караульному офицеру, и с ним
подходил к концу бульвара взглянуть на мятежников. Возвращаясь к
дворцу, встретил императора, которому лично объявил мое
преступление, происшедшее единственно от усердия и личной
привязанности к цесаревичу.
Его величество удостоил меня личного разговора, милостивого
прощения и незаслуженных мною ласок.
Тут правда переплетена с ложью. На самом же деле Якубович не по своей воле ходил к Николаю - он, искупая свою измену, выполнял ответственнейшее задание повстанцев. Вильгельм Кюхельбекер слышал, как кто-то спросил на площади Рылеева:
- Где Якубович?
И Рылеев загадочно отвечал:
- Он там нужен.
Об этом Кюхельбекер рассказал Следственному комитету три месяца спустя, 17 февраля 1826 года.
"Он там нужен!" Значит, он был разведчиком и рисковал головой. Николай послал его к бунтовщикам - передать им свое предложение сложить оружие в обмен на полное прощение. Якубович отправился к восставшим, привязал белый платок на саблю и был принят с криком "ура!". Он им сказал: "Держитесь, ребята, здесь все трусят, держитесь!"
Вернувшись к Николаю, Якубович ему заявил, что восставшие решительно отказываются признать императором кого-либо, кроме великого князя Константина. Николай снова послал Якубовича к мятежникам и велел передать, что его брат Константин добровольно отрекся еще несколько лет назад. Якубович отказался произнести эти слова: "Меня убьют",- сказал он царю. Немного погодя, когда он вернулся к восставшим, солдаты бросились на него, угрожая штыками, и Якубович исчез с площади.
Позднее, уже узником Петропавловской крепости, он нацарапал булавкой на заглавном листе журнала "Московское ежемесячное издание":
Я имел высокие намерения, но Богу, верно, не угодно было
дать мне случай их выполнить. Братцы! Не судите по наружности и
не обвиняйте прежде времени.
Эта записка, адресованная товарищам по революции, попала в руки Следственного комитета. 27 марта 1826 года был дан "от высочайше утвержденного Комитета вопросительный пункт" капитану Якубовичу. Приведя его загадочные и печальные слова, Комитет спрашивал:
Объясните: с каким намерением написали вы означенные слова,
к кому именно сделали вы сие воззвание, что разумеете под словом
высоких намерений, в чем именно и до какого времени просите не
обвинять вас?
Капитан Якубович ответил достаточно полно, но и достаточно лукаво:
В начале моего заключения я написал сие, будучи мучим
мыслями, что я всеми презираем как изменник, доносчик и их
обвинитель; но клянусь всем, что я имею святого, что я не имел
никакой преступной мысли, и теперь слишком убит моим положением и
раскаянием, чтобы я мог замышлять что-либо.- Под словом высоких
намерений я разумел общее прощение, о котором я говорил, быв
возле государя, и надеялся, что они, получив свободу, узнают сей
поступок, и общее презрение не будет мой удел.
Якубович хотел представить Следственному комитету дело вот каким образом: он отказался от возложенной на него миссии - вести войска к дворцу, он уходил с площади и затем вел переговоры с повстанцами по заданию Николая; это давало его собратьям основания считать его изменником и доносчиком. В действительности же и то, и другое он совершил, желая вымолить у государя прощение заговорщикам.
А что он имел в виду на самом деле? Какие "высокие намерения" он не осуществил? Разумеется, Комитету он лгал. Ведь написал же он булавкой: "...Богу, верно, не угодно было дать мне случай их выполнить". Если он хотел молить о всеобщем прощении, то как раз у Якубовича был на то случай: Николай с ним беседовал. Какой же случай ему не представился? Случай совершить цареубийство? Во всяком случае, в разговоре с Николаем он не каялся. Член Комитета генерал И.И.Дибич сообщал в письме графу П.А.Толстому от 1 июля 1826 года, что
"Его Императорское Величество изволил читать донесение
комиссии, собранной для основания разрядов Верховному Уголовному
Суду, и заметил некоторые неверности в объяснении вины
подсудимых. Про капитана Якубовича сказано, что он явился к
государю императору с повинною об учинении мятежа... Капитан
Якубович никогда не являлся к Его Величеству с повинною об
учинении мятежа..."
В отношении Якубовича Николай не допускал никаких смягчающих обстоятельств. Поэтому приговор и был: смертная казнь через отсечение головы. Тайну надписи на "Московском ежемесячном издании" развеяли бы воспоминания Якубовича, но они погибли - долгое время они хранились у какого-то иркутского чиновника, который уничтожил их в пору колчаковщины.
4
"...цель освящает и облегчает заточение
и ссылку."
И.Пущин
Вильгельм Кюхельбекер, может быть, меньше других сомневался в чистоте помыслов и в честности поступков Якубовича - в память и душу ему навсегда запали многозначительные слова Рылеева: "Он там нужен". Потому и мог Кюхельбекер в своем траурном стихотворении, не кривя совестью, сказать:
Он был из первых в стае той орлиной,
Которой ведь и я принадлежал...
Тут нас, исторгнутых одной судьбиной,
Умчал в тюрьму и ссылку тот же вал...
Вот он остался, сверстник мой единый,
Вот он мне в гроб дорогу указал:
Так мудрено ль, что я в своей пустыне
Над Якубовичем рыдаю ныне?
Кюхельбекер знал, какое злоречие плетется вокруг имени Якубовича. Его слово защиты было особенно веским, потому что он должен был и мог сказать: "Я не любил его..." Сверстник, ермоловец, герой Кавказа, орел из стаи Декабря, собрат по судьбе - вот чем был для Кюхельбекера Якубович. Ни слова осуждения, ни единого намека на недоверие. Последняя октава Кюхельбекера уже не рассказ о Якубовиче, а обращение к его тени, и эта строфа самая гармоничная, плавная и в то же время самая трагическая из пяти октав удивительного по музыкальной стройности надгробного стихотворения:
Ты отстрадался, труженик, герой,
Ты вышел наконец на тихий берег,
Где нет упреков, где тебе покой!
И про тебя не смолкнет бурный Терек
И станет говорить Бешту седой...
Ты отстрадался, вышел ты на берег;
А реет всё еще средь черных волн
Мой бедный, утлый, расснащенный челн!
Неожиданно звучит здесь слово "труженик" - не расходится ли эта характеристика со сложившимся обликом Якубовича? В юности он был повесой и дуэлянтом, позднее романтическим героем кавказских войн, еще позднее заговорщиком и, как саркастически писал Греч, "Дантоном новой революции". Почему же "труженик"? Вильгельм Кюхельбекер знал многое, о чем забудет потомство. Он помнил о "Записке", которую Якубович подал из крепости Николаю I - в ней он обнаружил себя глубоким знатоком финансов, экономики, законодательства, судопроизводства; здесь он отнюдь не бретер, не сорви-голова, не хвастун-краснобай, а серьезный ученый, более того истинный мыслитель. Даже Давыдов не обмолвился, назвав его "богатырь-философ". В "Отрывках о Кавказе", опубликованных в "Северной пчеле", он тоже не бездумный рубака, а исследователь нравов, писатель и ученый, который склонен к широким историческим и этнографическим сопоставлениям.