Он бормотал их себе под нос, как привязавшуюся песенку.
— Что ты там бормочешь? — спросила Жермена.
— Ничего. Вспомнил один стишок Виктора Гюго.
— Прочти сначала.
— И что все это значит?
— Галл — некий человек по имени Галл; хотел королевиных губ яда — хотел целовать королеву; несмотря на то, что лгал и губил других королев, дамы были готовы идти за ним хоть за Ним.
— Не понимаю, что такое — за ним за ним?
— Город такой есть — Ним.
— А дальше что?
— Ничего, это всё.
— Издевался он, что ли, этот Виктор Гюго — такую чушь писать?
— Это он нарочно: шутка такая.
— По-моему, не смешно.
— Смешно и не должно быть.
— Ничего не понимаю.
— Тут строчки на слух одинаковые, а по смыслу разные.
— Объясни получше.
— Они рифмуются не в конце, а сплошь.
— Тогда это не стихи, раз они просто одинаковые.
— Они не одинаковые, потому что смысл разный. Это такая фигура высшего пилотажа.
— Не вижу никакого высшего пилотажа. Я тебе хоть двадцать таких фигур сочиню, если достаточно повторить подряд одно и то же и сказать, что это стихи.
— Жермена, да ты послушай; ты же не слушаешь…
— Спасибо. Я, стало быть, дура.
— Ох, Жермена…
— Ладно, не будем об этом, раз я не способна понять.
— Я не говорил, что ты не способна понять. Ты сама попросила объяснить эти стихи. Я объясняю, а ты злишься…
— Я? Злюсь? Ну, знаешь ли! Да я плевала на твоего Виктора Гюго.
— Во-первых, Гюго никакой не мой. Во-вторых, я тебя люблю. Стихи дурацкие, и хватит о них.
— Только что ты говорил, что они не дурацкие. Ты их назвал дурацкими только чтоб отвязаться.
— Мы же никогда с тобой не ссорились. Неужели переругаемся из-за такой ерунды?
— Как хочешь. Я тебя вежливо спрашиваю, а ты, видите ли, о чем-то думаешь, я тебе мешаю, и ты суешь мне конфетку, чтоб отстала.
— Я тебя не узнаю!
— Я тебя тоже.
Эта сцена, столь мелочная, первая сцена между Жаком и Жерменой, продолжалась от самого Булонского леса. Бросив «я тебя тоже», Жермена отвернулась и всю дорогу смотрела на деревья. Г-жа Рато по-прежнему обмахивалась веером.
Они прибыли в Версаль, перекусили в «Отель де Резервуар» — ни Жермена, ни ее мать не проронили ни слова.
На обратном пути Жермена нарушила молчание и самым покладистым голоском начала:
— Жак, любовь моя, эти стихи…
— Ох!
— Пожалуйста, объясни мне их.
— Вот слушай. Повторяю раздельно: Хотел — Галл — королевиных — губ — яда; — Хоть и лгал — королев — иных — губя — да — За ним — дам — миллион — Хоть за Ним — да — мил — ли — он?
— Ну вот, видишь, это одно и то же.
— Да нет же.
— Ты только говоришь «да нет», а вот докажи.
— Тут и доказывать нечего. Это известный пример.
— Известный?
— Да.
— Знаменитый?
— Да.
— Тогда почему я его не знаю?
— Потому что ты не интересуешься литературой.
— Ага, что я говорила? Выходит, я дура.
— Послушай, Жермена, ты не дура, совсем даже наоборот, но сегодня ты меня просто пугаешь. Ты нарочно стараешься меня напугать.
— Только этого еще не хватало.
— До чего же грустно мучить друг друга из-за такой глупости.
— Я тебя за язык не тянула.
— Хватит. Мне плохо. Теперь я прошу: помолчи.
Так они продолжали обмениваться уколами до самого дома. Тут г-жа Рато разомкнула уста.
— Знаете что, дети мои, — сказала она, складывая веер, — все это никак не отменяет того, что мсье Галл пользовался успехом у дам.
Это материнское изречение свидетельствовало о непогрешимом чувстве реальности.
Вообще г-жа Рато высказывалась редко, но метко. То это было: «Бедный мой муж всего за час прибрался», то — «Что вы говорите, г-н Жак? Париж назывался Лютецией? Вот новости!»
Как-то она расхваливала «прекрасную статую Генриха IV», и Жак машинально осведомился, конная ли эта статуя. Она, подумав, ответила: «Не совсем», — невзначай сотворив какого-то кентавра.
Жермена покатилась со смеху. Г-жа Рато обиделась. Жак готов был сквозь землю провалиться.