— Это еще не всё, — проигнорировала его просьбу Валя, — Ещё у нас в подъезде сделали видеонаблюдение. Теперь всё, что там происходит, на плёнку записывается.
Вадим подошел к входной двери и принялся изучать новое устройство.
— Ну и отлично, — одобрительно кивнул он, — Дополнительная защита от воров.
— От каких воров? — изумилась Валя, — Ты что, серьёзно считаешь, что это может помешать тем, у кого есть цель кого-то ограбить?
— Помешать может и не помешает, но настроение точно испортит, — резонно возразил Вадим.
— Это не только им настроение испортит! — заявила Валя. — Подумай, где подростки теперь будут целоваться?
— Валь, ты дура? — опешил муж.
— Ну, вот где? На улице? Или прямо так сразу в чужой квартире?
— Да пусть целуются, где хотят! У нас свободная страна.
— Вадим, ты хотя бы о себе подумай, — привела последний аргумент Валя, — Вот захочется тебе э… спину почесать. Теперь в подъезде не получится, теперь для этого в квартиру надо будет идти. Или будешь чесать на улице?
— Точно дура! — плюнул Вадим, — Я же сказал, у нас свободная страна! — и он отправился наверх, попытавшись в сердцах хлопнуть за собой дверью.
Но специальный доводчик плавно и бесшумно погасил его порыв…
Я устала
Катерина. Отчего люди не летают?
Варвара. Я не понимаю, что ты говоришь. Катерина. Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь? (Хочет бежать)
Варвара. Что ты выдумываешь-то?
Николай Островский «Гроза»
— И ещё вон ту грядку, — бросает Наташе свекровь; интонация её одновременно небрежна и повелительна, словно Наташе и самой давно следовало бы догадаться, что следует делать.
Наташа смотрит на беспорядочные заросли торчащей из земли морковной ботвы, и ей становится дурно. Прополоть и проредить всё это за один день просто невозможно. Скоро вечер, спина болит нещадно, хочется в душ, а ещё лучше — на озеро. Лето заканчивается, а она купалась всего пару раз.
Зачем нужна эта огородная каторга? Морковь стоит копейки, так же, как и остальные продукты, которые её свекровь пестует и лелеет круглогодично.
Закупить лучшие семена (обязательно на другом конце города), предварительно опросив при этом всех знакомых; заготовить рассаду даже морозостойких растений; вспахать и взрыхлить не один раз, а несколько (земля должна дышать); высадить в грунт в тщательно рассчитанную дату; наблюдать за малейшими колебаниями температуры; проверять влажность почвы специальными приборами; поливать, пропалывать, прореживать — и обязательно, обязательно — вовлекать во все эти действия Наташу. Она должна быть хорошей женой её сыну.
А Наташе двадцать три, и видеть эти грядки уже нет никаких сил.
— И ещё вон ту грядку, — нетерпеливо напоминает свекровь, и Наташа опускается на землю без сил.
— Я устала, — шепчет она, — Я устала. Я больше не могу.
Свекровь горестно вздыхает. Вот не повезло ей с невесткой. Мог бы и на хорошей девушке жениться, а эта…
Надо жить
Сима просыпается утром в своей палате, как обычно. Поправляет одеяло, медленно поворачивается на бок к тумбочке и зачем-то смотрит на часы.
Солнечные лучи пробиваются сквозь неплотно задёрнутую занавеску прямо ей на подушку. Наверное, они её и разбудили…
Сколько она уже здесь находится? Всё, что было раньше, за пределами больницы, кажется отсюда таким далёким, нереальным. Жизнь словно разделилась надвое: до операции и после.
Сима осторожно трогает бинты на груди. Боль по-прежнему очень сильна. Но уже не выматывает, не сводит с ума, не вжимает своей тяжестью в подушки. Сима смиряется с ней, боль уже стала частью её жизни.
Она и боль. Теперь их двое.
Сима приподнимается на локте и медленно опускает одну ступню вниз. До пола далеко. Задержав дыхание, она хватается рукой за край кровати и подтягивает себя к нему. Теперь — перевалиться.
Ноги держат плохо. Мыски больничных тапочек торчат из-под тумбочки, но Сима не хочет за ними тянуться — далеко.
Аккуратно переступая, она подходит к окну. Стараясь не дышать, медленно поднимает руку и отодвигает занавеску.