Пытаясь унять колотящие её эмоции, Таня прислушалась к тому, что происходит у неё за спиной. Берти дышал со всхлипами, но не шевелился. Всё, что он делал, — это сжимал Таню в своих неподвижных руках. Таня затихла, выравнивая дыхание, и только когда она совсем успокоилась, его руки начали сначала слегка подрагивать, потом стали мягче, потом по ним прошла волна крупной дрожи, и только затем Альберт осторожно и очень медленно разжал свои объятья.
6
Потом Миша расскажет Тане, что она сломала Берту ребро и раздробила голень: в кости образовалась трещина и острым каблуком была иссечена надкостница. А пока Миша закатывал на мертвенно-белом Альберте брюки и мыл его ногу, сплошь покрытую багровыми рубцами, водой из офисного чайника.
Таня бродила по офису, и Альберт неотступно следил за ней глазами. Миша вытаскивал у него из волос запутавшиеся перья и пытался шутить. Таня слышала словно сквозь вату:
— Бертик, а давай я тебя того… Тебе после этого уже всё равно, а мне как другу приятно…
Потом Миша собирал вещи и двигал мебель, а Таня, покачиваясь из стороны в сторону, смотрела на своё отражение в тёмном окне и видела только свои огромные глаза.
Потом они ехали в Мишиной машине в больницу. Сначала Таня отказывалась садиться, и Мише пришлось, держась от неё на некотором расстоянии, демонстрировать раскрытые ладони. Берти Таня не боялась, но села на переднее сиденье, рядом с Мишей.
Около ворот больницы Миша вопросительно обернулся назад, к Альберту, и тот отдал распоряжение:
— Будь с ней, я сам.
Потом Миша с Таней смотрели, как тот, сильно хромая и подволакивая ногу, идёт к воротам и через больничную площадь к приёмному покою.
Недалеко от Таниного дома Миша остановился и купил водки.
— Пей, — протянул он ей открытую бутылку.
Таня отрицательно замотала головой.
— Пей! Что ты мужу скажешь? Время два часа ночи!
7
Спустя полчаса он тащил ватную Таню на руках на четвёртый этаж: в московских пятиэтажках не делают лифтов. И передал её сонному Олегу:
— У нас был внеплановый корпоратив. Она немного выпила.
Без доказательств
коль скоро, на наш взгляд, человек что-нибудь любит,
он должен, если только верно о нём говорят,
выказывать любовь
не к одной какой-нибудь стороне того, что он любит,
оставаясь безучастным к другой,
но, напротив, ему должно быть дорого всё
Платон «Государство»
Они встретились, кажется, в парке.
Она наблюдала за галдящими в луже воробьями, а он что-то читал. И заговорили о чём-то, сейчас уже она и не помнит, о чём.
Потом гуляли и беззаботно болтали, зашли в кафе на углу.
Потом встретились ещё раз. Потом стали встречаться.
Он не походил на других. Улыбчивый, никуда не спешащий, словно вся жизнь — это большая прогулка, он говорил иногда серьёзные или странные вещи, и она задумывалась.
Они были чем-то похожи друг на друга: оба носили слегка потрёпанные джинсы и спортивные сумки через плечо, оба любили мороженое. Одинаково смеялись и предпочитали джаз.
Он рассказывал ей о прочитанных книгах, и она читала их тоже. Пел под гитару, и она записывала в свой дневник слова и аккорды. Читал ей свои стихи. Слушал её рассказы про сессию и начальницу, про вчерашние сны и кошку, сбежавшую через балкон по водосточной трубе.
Но ничего не рассказывал о себе.
— Зачем? — улыбался он, — Ну какая разница, кто я? Нам интересно вдвоём, у нас общие взгляды на мир и искусство. Нам хорошо вместе. Чего же ещё?
— Чего же ещё? — повторяла она, и тонула в его глазах и руках, и совсем ни о чём не думала.
А потом он приехал на какой-то огромной блестящей машине. Она даже не слышала, как такие называются. И вместо привычной рубашки и джемпера на нём оказался безупречный дорогой костюм. И незнакомый запах тонкого, едва ощутимого парфюма.
— Понимаешь, мне важно, чтобы любили меня — именно меня, а не вот это, — он показал ей на машину и на свои золотые часы, — А все любят почему-то совсем не меня. Понимаешь?
Она смотрела на его лицо и видела другое, не знакомое ей выражение. Словно это был он и в то же время совсем другой человек. Что было в его взгляде? Она не поняла.