— А потом в очкастого…
Лёля закончила выгребать из мороженого цукаты и принялась за мелкую посыпку. Перепачканные пальцы она незаметно вытирала о лежащую на коленях салфетку.
— А потом, уже в институте, был такой долговязый…
Сергей задумчиво качал головой и что-то писал в своём блокноте.
«Конспектирует, что ли?» — удивлялась Лёля, — «Странный он всё-таки…»
— А потом я вышла замуж совсем за другого, ну, как всегда…
Сергей продолжал записывать, и на лице его отражалась попеременно целая гамма сложных чувств. Если бы Лёля не была так увлечена десертом, она могла бы предположить, что он решает какую-то очень важную задачу…
Но Лёля как раз покончила со своей вазочкой и незаметно подвинула к себе порцию Сергея. А что? Он всё равно не ест.
Когда она выуживала из мороженого очередное украшение, Сергей вдруг замер и, хлопнув себя по лбу, громко воскликнул:
— Это был я!
Лёля вздрогнула и оглянулась по сторонам. Никто ничего не видел и не слышал. Все продолжали оставаться на своих местах и преспокойно ужинали. Она затруднялась, как задать вопрос правильно: «Что ты? Где ты? Почему ты? И вообще при чем здесь ты?»
Поэтому Лёля встала и, обойдя стол, заглянула через плечо Сергея в блокнот. Там были формулы.
— Слушай, я тебе тут о жизни толкую, а ты ерундой занимаешься.
— Вы что-то сказали? — очнулся Сергей.
— Да что тут можно сказать? — и, облизывая сладкие пальцы, Лёля полезла к нему на колени.
За первого встречного
вот, я стою у источника воды, и дочери жителей города выходят черпать воду; и девица, которой я скажу: «наклони кувшин твой, я напьюсь», и которая скажет: «пей, я и верблюдам твоим дам пить», — вот та, которую Ты назначил рабу Твоему Исааку; и по сему узнаю я, что Ты творишь милость с господином моим
Бытие, 24: (12—15)
Лёля с Мариной опять сидели в кафе. На этот раз в жалобно-несчастном настроении была Марина.
— Она тебя третирует? — допытывалась у подруги Лёля, — Гадости говорит? Хамит?
Марина отрицательно качала головой:
— Нет, она вежливая всегда, даже чересчур вежливая. Но вот смотрит так, что хочется взвыть… И уползти куда-нибудь под батарею.
— А на отдельную квартиру твой художник, конечно, не заработает никогда, — упрекала Лёля Сергея.
— Он не ради денег картины пишет, — вступалась за него Марина, — И не ради славы!
— Ну и ради чего, интересно?
— У него… Дар. Его кистью само провидение водит. У него потребность.
— А потребности обеспечить тебе нормальные условия у него нет? — интересовалась Лёля.
— Он не обязан.
— Серьёзно?! А ты его маман терпеть обязана?
Марина поникла:
— Лёля, если я от него уйду, я останусь совсем одна…
— А сейчас ты типа не одна? Сейчас ты с его маман, — усмехнулась Лёля.
Марина возмутилась:
— Лёля, вот что, все должны, как ты, быть? Ты уже третьего мужа с лестницы спускаешь — это нормально?
— Это нормально, — кивнула Лёля, — Ненормально то, что я за них вообще замуж вышла, но это уже дело прошлое…
Они помолчали.
— Марин, этот художник твой кроме как картины мале… писать, умеет ещё что-то?
Марина задумалась.
— Ну вот, — всплеснула руками Лёля, — Тебе даже сказать нечего! Он хоть что-то может, кроме как молчать и холсты портить? А впрочем, тебе и сравнить-то не с кем…
— Зато тебе есть с кем, — огрызнулась Марина, — У твоих мужей разница какая-то была?
На этот раз задумалась Лёля.
— А… ну, была, — наконец, заулыбалась она и, поманив подругу пальцем, наклонилась к самому её уху: «У первого вот так… А другой… Ну, а этот… Вот».
Марина вылупила глаза, а потом они обе, держась за животы, захохотали так, что на них оглянулось всё кафе.
— Лёля, — рыдала от смеха Марина, — Ну, у тебя и коллекция! Ты специально подбирала?
— Угу, — кивнула Лёля, — специально. А надо было, не глядя, за первого встречного!
— Не надо, — уверенно возразила Марина.
Тогда изменится всё
сказали мне, что эта дорога меня приведёт к океану смерти —
и я с полпути повернул обратно —
с тех пор так и тянутся передо мной кривые глухие окольные тропы
Акико Ёсано «Трусость»
Лёля и Марина пили водку. Точнее, пила одна Лёля, а Марина только легонько прикасалась губами к стопке, поддерживая подругу. Вообще, конечно, женщины водку не пьют. Но разве чем-то другим напьёшься?