Рязанов ничего не отвечал; прислонившись плечом к косяку, он глядел на нее сбоку: она по-прежнему стояла неподвижно, положив обе руки на спинку стула и слегка закинув голову, вся облитая горячим сиянием, и продолжала упрямо, почти с дерзостью смотреть на солнце. Наконец выражение лица ее стало напряженнее, брови сдвинулись, она вдруг быстро заморгала, закрыла глаза руками и отвернулась от окна.
— Ну, что? — спросил Рязанов.
— Не переглядела, — ответила она и засмеялась.
Рязанов тоже отошел от окна.
— Какая глупость мне пришла в голову, — продолжала она, не открывая глаз, — когда я смотрела на солнце. Я вспомнила, как меня в детстве пугали господом богом: мне тогда говорили, что и на него тоже нельзя смотреть.
— И вы верили?
— Нет; я и тогда не верила. Мне все это как-то смешно было. У моей няньки иконка была: бог-отец, сидящий на воздухе; только воздух был так гадко нарисован, точно будто Саваоф сидит на яйцах. Нянька меня, бывало, пугает им, а я ничего не боюсь. Как посмотрю на него, так и засмеюсь.
— А теперь-то вы не боитесь его?
— Конечно, не боюсь.
— Да так ли это? Подумайте-ка хорошенько! Может быть, Это вы только так храбритесь.
— Какой вздор! Не только [его], я и вас даже не боюсь. Я вас только… уважаю…
Последнее слово она произнесла почти шепотом, как будто нечаянно обронила его, и в то же время бросила быстрый, пугливый взгляд на Рязанова.
Он стоял потупившись и щипал свою бороду.
— Пойдемте куда-нибудь, — вдруг сказала она, сделав движение к двери.
— Куда же?
— Да куда-нибудь, все равно, только уйдемте отсюда!
Рязанов пристально посмотрел на нее.
— Что же вам здесь-то не сидится? Кто вам мешает?
— Все мешает: стены, потолок, все. Я хочу теперь идти идти куда-то дальше, дальше…
Она остановилась.
— А вы знаете, что я вас теперь совсем не вижу, — говорила она прищурясь. — Вместо лица у вас теперь зеленое пятно. Ах, как это странно! Ну, пойдемте же!
Она сбежала с террасы в сад и оглянулась: Рязанов задумчиво и медленно спускался с лестницы, продолжая одной рукой щипать свою бороду. Она подождала его и, когда он поравнялся с нею, спросила:
— А как вы думаете, Александр Васильич боится [бога] или нет?
— Я думаю, что боится.
В это время тихими шагами, с нахмуренным лицом, в залу вошел Щетинин и, засунув руки в карманы, остановился в дверях; потом вышел на террасу и начал было спускаться с лестницы, но на последней ступеньке остановился, поглядел вслед Марье Николавне с Рязановым, приложил к носу палец, подумал и вернулся.
На дворе все еще жары стоят; жнитво подошло. У Марьи Николавны с Рязановым всё разговоры идут, и конца нет этим разговорам.
— Господи, что ж это такое будет? — вслух рассуждает сам с собою Щетинин, прохаживаясь из угла в угол в своем кабинете.
Полдень. На берегу озера, под тенью, на траве сидит Рязанов и, не двигаясь, смотрит на воду; солнце печет; по ту сторону, из-за кустов, белеет песок, поросший лопушником; у самой воды, пугливо оглядываясь кругом, сидит цапля; где-то кто-то в жилейку дудит. В двух шагах от Рязанова, прислонившись к дереву плечом, с зонтиком в руке, стоит Марья Николавна; по лицу ее и по белому платью медленно, почти незаметно ползут прозрачные тени. Глаза у нее полуоткрыты — ей трудно смотреть на свет; она утомлена зноем и тяжкою полуденною тишиною. Они оба молчат.
— Когда это лето кончится? — говорит она, безнадежно глядя в даль. — Хоть бы уехать, что ли, куда-нибудь.
— Не все ли равно, летом везде жарко, — помолчав, говорит Рязанов.
Опять молчат.
— Я воображаю, каково теперь этим несчастным бабам жать на такой жаре.
— Да-а.
— Ужасно!
— Вы бы им зонтики купили.
Марья Николавна нахмуривается, потом вдруг опускает зонтик и застегивает его на пуговку.
— Не хочу больше зонтика носить. Поле подарю.
Рязанов улыбается.
— Кому же это назло?
— Никому, самой себе.
— Да ведь им-то от этого не легче.
— Кому?
— Бабам-то. Они все-таки без зонтиков останутся.
Марья Николавна молчит и, крепко стиснув зубы, порывисто тычет зонтиком в землю.
— Зачем же вы чужой зонтик ломаете?
— Какой чужой?
— Да ведь это Полин.
— Это… это я не знаю, что такое, — быстро поднимая голову, говорит Марья Николавна и уходит домой.
Сумерки. Рязанов сидит в своей комнате у окна и, подпершись локтями, смотрит в сад. К окну из сада подходит Марья Николавна.
— Что вы тут сидите?