Сквозь Терескино недовольство пыталось пробиться чувство справедливости, напоминавшее ей, что Шпульке живется еще хуже, но это ее мало утешило. Другим было лучше, гораздо лучше.
Кризис наконец разразился, превратившись в категорическое решение не поддаваться. Проклятие или нет, но она сумеет одолеть все невзгоды и устроить свою жизнь по-другому — легче, интереснее, привлекательнее... Сумеет, хотя бы назло глупой судьбе! Она уже дает уроки, и сейчас получит свои заработанные деньги, которые решат часть ее проблем...
Тереске платили за уроки раз в месяц, после первого числа, и она даже завела для учета особую бухгалтерскую книгу, куда вписывала продолжительность урока и, во избежание недоразумений, заставляла своих двоечников расписываться рядом. Самой ей до этого было бы не додуматься, но она послушалась отца, который неведомо почему чуть ли не приказал ей поступать именно так. В результате подсчет ее заработка не составлял труда, и родители маленьких оболтусов очень одобряли такой способ расчета.
Ученица на Бельгийской набрала восемнадцать часов. Сразу после урока в комнатке появилась ее мать.
— Сколько я тебе должна? — спросила она не очень уж любезно.
— Пятьсот сорок злотых, - с тайной радостью сказала Тереска.
— За что же так много?
Удивленная Тереска открыла свою бухгалтерскую тетрадочку.
— За восемнадцать часов... Тридцать помножить на восемнадцать...
— Какие еще восемнадцать часов! — разгневалась хозяйка дома. - Столько не может быть!
Тереска своим ушам не поверила. До сих пор никто еще не обвинял ее в подтасовке. Она вытаращила глаза на недоверчивую мамашу, заглянула в тетрадь и подсчитала еще раз.
— Все правильно, — сказала она, приходя все в большее недоумение. — Пожалуйста, можете сами проверить. Четыре недели по четыре раза и два дополнительных урока...
— Ничего подобного! Уроков по два часа ты ей вообще не давала, уходила раньше, занятия были по полтора часа, никак не больше. А на прошлой неделе, помнится, ты вообще с ней не занималась...
— На прошлой неделе вас не было дома... - Начала Тереска и осеклась. До нее вдруг дошло, что происходит, все внутри нее перевернулось и кровь ударила в голову. Как раз с этой ученицей ей очень не повезло, Тереска неоднократно занималась с ленивицей сверх записанного, прослеживая, чтобы были сделаны до конца все уроки. Она билась с ней, можно сказать, из чистого самолюбия, чтобы достичь хоть какого-то результата. Никогда не уходила она раньше времени! Каким-то все еще способным соображать уголком сознания она порадовалась своей бухгалтерской тетрадочке.
— Какое вам еще доказательство нужно? — возмущенно спросила она, подсовывая под нос даме финансовый документ и чувствуя, что это дело непременно надо прояснить до конца. — К счастью, я все записывала очень точно, а Малгося подтверждала это своей подписью. Вот, пожалуйста!
Хозяйка дома пренебрежительно отмахнулась от тетради.
— Написать можно что угодно, - наглым тоном заявила она, - а Малгося подтвердит это своей подписью, если ей велят. Она и не смотрит, что подписывает. Ты себе насчитала слишком много. Я тебе заплачу за десять часов, и ни копейки больше!
Тереска почувствовала что-то вроде удушья и, потрясенная, обернулась к своей ученице.
— Малгося! ..
— Малгося, деточка, ты же не смотрела, под чем подписываешься.
Малгося, сидевшая за столом, глядела на Тереску смущенно, но и не без злорадства.
— Я... не помню... конечно же, не смотрела!
У Терески пропал голос. Обвинение в мошенничестве было столь чудовищным и неправдоподобным, что ей не верилось в происходящее. Малгося и ее мать показались ей вдруг противными до невыносимости. Она боялась, что ее хватит удар, оскорбленная честь не позволяла рассуждать здраво, и отвращение победило все остальные чувства.
Дама вынула деньги из кошелька.
— Триста злотых, - твердо объявила она. — За десять часов триста злотых. Больше не было никаких занятий.
Тереска гордо выпрямилась.
— Плевать я хотела на ваши триста злотых! — ледяным тоном проговорила она, не думая о последствии. - Я знаю, сколько было уроков, и знаю, что больше не будет ни одного. Поищите себе другой объект для оскорблений.
Руки у нее тряслись, когда она торопливо собирала свои вещи, решив плюнуть и на эти паршивые деньги, и на эту паршивую семейку. Как можно быстрее покинуть этот зачумленный дом! Пускай они этими злотыми подавятся, какое свинство, какое страшное свинство...
Малгося по-прежнему сидела у стола, встревоженно глядя на Тереску. Ее мамаша на диво быстро упрятала деньги в кошелек.
— Как хочешь, - сказала она, даже не пытаясь скрыть удовольствия. - Но ты бы могла вести себя повежливее.
Тереска, уже приблизившаяся к дверям, разгневанно остановилась. Она собиралась гордо покинуть этот дом, не сказав ни единого слова, но алчная радость хозяйки дома заставила ее поступить по-другому. Она вдруг поняла, что бережливая дама как раз и рассчитывала на ее оскорбленную гордость. Нет, этот номер не пройдет...
— Повежливее? — переспросила она с безграничным презрением. - Хорошо. Извините, я передумала.
Я возьму эти триста злотых, а двести сорок буду считать платой за преподанный мне урок. Благодарю вас. Дама, слегка покраснев, заколебалась и снова вынула деньги из кошелька.
— Вот, бери...
— Прощайте, — ледяным тоном произнесла Тереска и вышла.
Мать и дочь, посмотрев ей вслед, переглянулись.