Я задрожал и ответил «Да», царапая неуместным голосом нежное небо. Я полюбил его в тот вечер с ощущением, что люблю всю свою жизнь. Он не верил, что я — бог и всегда смеялся в ответ моим увещеваниям. «Ты — бог? — говорил он и обхватывал мои плечи — я не верю этому! Ты б уже умер от стыда и отвращения за то, что создал такой несовершенный мир!» «Ты — бог?? — он падал на траву, молодой и сильный язычник — тогда почему ты не можешь любить, кого захочешь? Почему ты боишься молвы и часто отводишь глаза??»
Он был прав. Пастбище людей, бродившее возле нас, разорвало бы меня в клочья, узнай они о том, что моя душа может кому-то принадлежать. Люди думали, что он — мой слуга, мой ученик, которого я пожалел и пригрел рядом. Люди не уважали его и не думали, что его можно любить, а потому и мою любовь посчитали проявлением добродетели. Его звали Самсон. И было ему девятнадцать лет. Сын мелкого лавочника, промышляющий на жизнь торговлей собственным телом. Телом, ставшим для меня святым. «Ты — бог? — заливался он хохотом — тогда почему же ты ходишь в ветхих лохмотьях и до встречи со мной мылся много реже, чем моются свиньи». «Ты — бог? — он косил глаза, смешно корча физиономию — тогда почему ты просишь уверовать в тебя? разве ты создал людей, чтоб они верили тебе? ты — просто ловкий шарлатан, так же легко обворовывающий толпу, как украл у меня спокойный сон и здоровый рассудок!» Что я мог ему возразить?
Я не знал ответов на его дотошные вопросы. Почему я прошу людей уверовать в то, что я их Спаситель, хотя сам не понимаю, в чем они провинились перед Отцом. И почему после понедельника неизменно приходит вторник, а потом — среда, и этот цикл непререкаем. И отчего Любовь, сотрясающая мое тело, греховна. И как мне войти в его жилы, чтоб больше никогда не расставаться.
Я молчал и сжимал от бессилия зубы, валился мягкотело в траву и думал, думал, думал…
Я превратил воду в вино, чтоб напоить его, а он только вытер розовые винные «усы», улыбнулся мне: «трюкач!»
И пять тысяч человек наелись до отвала семью хлебами, а он собрал крошки и скормил их голубям. «Как экономны могут быть люди», — сказал он отчего-то печально.
И прокаженные вопили от радости, сбросив многолетние струпья, падая передо мной на колени, а он смотрел на них и плакал, проклиная свое здоровое тело и источенное сердце.
«Ты не можешь быть богом, ты так беспомощен! Ты зависишь от алчных людей, целующих тебя за то, что ты помог им, принимающим тебя за Спасителя только потому, что ты даром кормишь их семьи! Какой же ты бог, если продаешь себя, как презираемая всеми гетера или как я? И рты пожирают твое тело и пьют твою кровь, считая тебя посланником Небес только потому, что им страшно уходить в неизвестность, сгнивая в земле. Люди не будут с тобой, когда тебе это будет по-настоящему нужно, я буду с тобой»
Я не был для него богом. Он для меня стал им.
Живым и искренним, играющим упругими бедрами и атласными плечами. Поющим веселые мелодии и смущающим своей наготой даже рыб. Каждую ночь я причащался, прикасаясь к его снам и поэмам, которые он выдумывал, зарывшись лицом в мои ладони. Каждую ночь я орошал храм его тела и молился, глядя на него. Он открывал мне новое небо, расписанное звездами и облаками. И я складывал уставшую голову к нему на грудь в сладком оцепенении зреющего кошмара.
Вот тогда я решил умереть, чтоб, воскреснув, вернуться к нему и сказать: «вот, посмотри, я жив. Снова жив, а это под силу только богу…»
Послышались крики, замелькали среди деревьев факелы. Он поспешно вскочил и, опершись локтями на камень, сложил ладони у груди, несвязно шевеля губами.
Простыни омерзительно влажные и липкие... ноет тело... непривычно чувствительны ладони…
Неважно. У меня получилось. Все получилось. Нужно только сосредоточиться, выбраться из склепа и пройти пару улиц. И я скажу ему: «Теперь ты видишь, что я — бог?!»
Огромный валун у двери откатился мягко и почти бесшумно. Я выбрался на свет.
День только начинался: пастухи собирали скот и гнали его по улицам, обогащая полифонию животных звучными ругательствами. И мне так хотелось все слушать их, слушать, столь прекрасными мне казались их живые голоса.
Солнце только расходилось. Воздух парил над травой, благоухая умиротворенным ароматом пробуждения. Пыль на дороге, прибитая туманом, лежала совсем спокойно, как теплое лохматое покрывало. Я бежал очень быстро, стараясь отворачиваться от редких горожан, потому совсем скоро был на месте. Постучал в дверь, и она сама вдруг раскрылась, подчиняясь одному только стуку. Я вошел. В комнате сидела незнакомая мне девушка. Увидев меня, она упала на колени, пытаясь дотянуться губами до моих ног. Я отпрянул от нее.