— Как в сказке.
— Но это имя на моем лице, оно навсегда.
— Я умою тебя. Просто умою тебя с мылом, и все пройдет.
Она потащила под воду. Намылила ладонь и провела по лицу. Руку что-то обожгло. Она ойкнула.
— Я знала, что не получится.
— Что?
— Ничего не выйдет. Это останется. Имя так и останется. Ты даже не сможешь спать со мной, потому, что имя будет колоть тебе глаза.
— Я надену очки.
— Хорошо.
Они пошли в спальню и занимались любовью. Им было очень плохо, но они не бросали. Не могли бросить. Каждая боялась обидеть другую. Потом они поднялись и пошли на кухню.
— Хочешь есть?
— Нет. Спасибо.
— Ты никогда не хочешь есть. Что с тобой?
— Просто голод.
— Ну, так положи себе жаркое! Сделай что-нибудь в конце концов.
— Нет. Спасибо. Мне важен просто голод. Так гармоничнее. Вся в голоде.
— Черт с тобой. Как хочешь. Как ты хочешь?
— Больно. Мне больно хотеть, но и не хотеть я не могу.
— Ты — мазохистка.
— Да.
— Мне было хорошо с тобой.
— Не ври.
— Не вру.
— Врешь. Тебе было страшно остановиться.
— Да-да! мне было страшно, потому, что ты все время касалась своего лица.
— Я касалась имени.
— Ты хотела быть с ней?
— Наверное.
— Так будь! Убирайся отсюда. Вот, все твои вещи! Иди!
— Куда?
— К ней.
— Но я не знаю, кто она, где она.
— Ничего, найдешь.
— Как угодно, милая.
— И не называй меня «милая».
— Хорошо. Но как тебя называть?
— По имени.
— Я не помню твоего имени. Сначала ты была возлюбленной, потом — любимой, после — родной. Сейчас стала милой.
— А ты… ты… — ее голос взмыл под потолок и упал на ковер окурком.
— Не кури.
— Будешь учить меня?!. Убирайся.
— Пока?
— Пока. Ненавижу тебя. Ты сломала мне жизнь.
Прямо из подъезда к телефону. Там сухо. Там нет дождя. Это имя на лице не любит дождь. Под дождем оно становится особенно острым, и на лбу показывается кровь. Это трудно утаить от всех.
Pro memoria
Она умела целоваться безмятежно. Так, что казалось, нет ничего кроме. Только она и поцелуй. У меня никогда так не получалось, и потому, отдавая ей свой рот, я с удивлением, каждый раз — с удивлением, впитывала эту безмятежность. Мне же всегда была необходима мысль, после которой все-таки приходило тягучее желание.
Ее было бессмысленно ревновать. Она принадлежала только самой себе. И когда встречала меня, уставшую, с работы — тоже. Только себе самой. Наверное, у нее кто-то был: оставлял в прихожей пару шелковых волосков, сминал простыни с правой стороны. Кто-то, словно другая я. Только и всего. Утратив ревность, я приобрела способность к перевоплощению. Мне было все равно, чьи плечи она обнимает, ибо это были и мои плечи. В каждой новой ее любовнице неизменно поселялась я. И уже потом, слушая, как она плачет, признаваясь, я отдыхала. Мне особенно нравился виноватый окрас ее голоса. Немного хриплый, будто перезрелый. А она оправдывалась, совсем не разбираясь в природе. Ей казалось, что нужно «перебеситься».
Что еще было в ней? Смерть. Простая, в черном платке, завязанном под подбородком в крупный узел. Приезжая на кладбище, она всегда плакала. Мне, напротив, становилось безудержно смешно, и приходилось зажимать рот рукой, чтоб не хохотать вслух. Она знала об этом и откровенно стыдилась меня. Но ее отношения со смертью позволяли плакать, мои же — нет. «Когда я умру, буду приходить к тебе по ночам!» — почему-то говорила она, намаявшись в оргазме.
Мы редко появлялись вместе. Она не любила шумных компаний, я не умела долго сидеть на коленях. Кто знает, что удерживало нас друг подле друга. Возможно, любовь. Я никогда не задумывалась об этом раньше. Да, наверное, любовь. Что иначе?
Возвращаясь препоздно, я приносила ей запах утра и шоколад. Может быть, она не любила шоколад вовсе, но всегда принимала его. А потом разглядывала сиреневые отметины на моей шее и всплескивала руками: «Заметно!», принималась запудривать, замазывать, маскировать. Спрашивала из вежливости: «Кто тебя так?», но никогда не дожидалась ответа. Ей тоже казалось, что в каждой моей возлюбленной существует она. Порой так и было. Она жалела меня. И это не унижало. Вот — вторая, после безмятежности, функция, которая полагала ее существование. Мне нравилось класть голову ей в колени и тихо выть от собственных фантазий. Если было особенно страшно, она плакала вместе со мной, завораживая и успокаивая. Ее слезы были коричными на вкус.
После замужества я встречала ее пару раз, не больше. Сначала с туго набитым животом, потом — с сероглазым ребенком, нетвердо ступающим на тротуар. Она улыбалась мне, заботливо придерживая ребенка за затылок, и спрашивала грудно и ласково: «Ну, как ты?» Мне нравилось думать, что не так давно мы были вместе. Хотелось взять в губы ее грудь и попробовать молока. Узнать, чем она кормит ребенка. Сероглазого. Даже в ребенке-полулюбовнике жила я. Но, вероятно, это были уже мои иллюзии. Кто-то однажды простонал мне: «Брось ее. Ты заслуживаешь большего». Тогда в первый раз я убрала руку, оделась, ушла, аккуратно притворив за собой дверь. На следующий день все знали, что «З. спятила». А меж тем я так ничего и не сделала из-за нее. Не бросила курить, обкусывала ногти, когда нервничала, по-прежнему читала допоздна. Только дралась из-за нее. Да и то потому, что мне нравилось драться. Только поэтому.