Клацнул замок. Моя комната и стол с нетронутым тортом смотрели на дверь. На лестничной площадке уже никого не было. Лифт падал вниз. Я высунулась в окно и увидела обеих. Они шли, придерживая друг друга под руку. Опытность помахивала зеленым шарфом. Смешные старушки.
Двенадцать завтраков с Мефистофелем
— Правду ли говорят, мессир, что когда-то все люди были андрогинны, а Бог разделил людей надвое. И вот мы бродим по Вселенной, разыскивая причитающуюся половинку?
— Абсолютно верно, — Мефистофель входил в столовую, вытирая руки полотенцем. На нем был полосатый отцовский халат и мои носки.
— Интересно, возможно ли мне найти свою половинку. Кто он? Какой он? Должно быть, он мне роднее, чем все сестры и братья?
— Так-с, сейчас посмотрим, — он извлек из кармана черный электронный блокнотик, пробежал пальцами по кнопкам. — Лючано Поричелло, вонючий ланцерони, бродяга и педераст, умер в 1863 году, обожравшись пармской ветчины. Краденой, между прочим, ветчины. Наверное, тоже мечтал найти alter ego. Хочешь, я приготовлю на завтрак зеленый салат, а ты бы пока сбегала в булочную?
— Странное ты существо, моя девочка, — Мефистофель ковырнул вилкой ломтик «Рокфора», — тратишься на этот плесневелый сыр, но брезгуешь брынзой. Платишь продажным женщинам, но чураешься ласок Возлюбленной. Куришь опиум в притонах, но чистый деревенский воздух вызывает у тебя асфиксии. Свою жизнь ты тратишь на умирание. Странное ты существо...
— Но, быть может, в отличие от остальных, мне хотя бы умереть удастся наоборот...
— Кого ты пытаешься обмануть? — он вкрадчиво расхохотался и потрепал меня по щеке.
Мы завтракали мороженым с орехами и шоколадом. Мы пили ситро. Мы читали вслух. Мы смеялись. Было редкостно покойно и празднично.
— Как ты уродлива сегодня! — вдруг сказал Мефистофель, посмотрев не меня поверх очков — Что с тобой?
Он вынул из кармашка лупу и принялся разглядывать меня самым тщательнейшим образом:
— Ухо обожжено...
— Да, потому что она стонала.
— Левый глаз испорчен кровоподтеком...
— Да, потому что она была красива.
— Правый отсутствует вовсе...
— Да, потому что она усыпляла меня поцелуями.
— Ребра. Вероятно, поломаны. Плечи в синяках...
— Да, потому что она ласкала мое тело.
— Ты только посмотри, что стало с твоими пальцами!!.
— Да, потому что она пригласила меня внутрь.
— Ноздри порваны по краям...
— Да, потому что она истекала ароматом тюльпанов.
— Мертвенно-синие губы...
— Да, потому что к губам она так и не прикоснулась.
— Эта любовь оставит от тебя руины, старуха. А ведь я — предупреждал!
— Да. И мне придется рождать для себя иной фасад, заново белить портики и шлифовать колонны. Что же мне делать, мессир!?
— Это все пустяки. Я раздумываю, где доставать для тебя свежее сердце, живую печень, чистые легкие, сытую кровь?
— И душу.
— Вот как!? Ты пользуешься моим расположением, меркантильная сволочь. А где же предыдущие четыре? — Мефистофель сунул в рот ложку мороженого и, дурачась, вспенил его на губах.
Он вытер губы салфеткой и, свернув ее корабликом, сказал:
— В основе всех ваших подвигов лежит жажда половых наслаждений.
— Ну, это вы загнули, мессир. А как же жажда славы? Денег? Власти, наконец?
— Твои стихи принесут тебе славу, ибо ты сможешь возбуждать множество женщин. Твоя слава принесет тебе богатство, и ты сможешь покупать множество женщин. Твои деньги принесут тебе власть, и ты сможешь покорять множество женщин.
— Нет-нет, мессир. Мне нужна только одна женщина. Мне нужна моя возлюбленная. И стихи я буду слагать только ей, и только для нее куплю ожерелье из черного жемчуга, и только она покорится мне однажды. Дождливой грохочущей ночью, когда все вокруг будет содрогаться нам в такт!...
— Эка ты возбудилась! — улыбнулся Мефистофель — Гарсон, пожалуйста, холодного нарзану!!
— Я хочу родить. Зачать в самой глубине и выплеснуть на свет. Вы станете отцом моего сына, мессир?
— Вероятно, мне придется, — Мефистофель перемешал овсянку, добавил масла, надкусил бутерброд.
— Ребенок будет лучшим моим творением. Все стихи, недорощенные мысли покажутся мне мусором. А любовь к нему затмит прошлые раны, романы и увлечения.