— М-м, кому ты собираешься посвятить лучшее творение?
— Своей Возлюбленной, мессир. Она не может писать, она не может иметь детей. Я посвящу сына ей.
Мефистофель рассмеялся в голос, зачерпнул кабачковой икры и с видимым наслаждением вылизал ложку.
— Почему же Вы смеетесь, мессир? Надо мной?
— Не над тобой. Но скажи мне, что ты будешь делать с черновиком, если шедевра не получится? И согласишься ли делить славу со мной в случае успеха?
— Мессир, скажите, Любить — это ремесло?
— Угу, — ответил Мефистофель, срезая с яблока тонкую ленточку кожуры.
— ... или талант?...
— Угу, — повторил он снова, и вторая зеленая завитушка упала на блюдце рядом с первой.
— Или гений?...
— Угу, — произнес Мефистофель в третий раз, неуклонно полосуя серебряным ножичком глянцевую обложку.
— ... и существует ли абсолютный гений в любви?..
— Угу, — он не поднимал на меня глаз.
— ... и каков же он? что он?...
— Хм, — Мефистофель рассек плоть.
— ...если он гениален, то, пожалуй, любое сердце ему удастся согреть, зажечь, оплодотворить, влюбить в себя!.. — я хитро заулыбалась.
— Что это ты себе вообразила? Гений в том, что ему удастся согреть и оплодотворить, не влюбляя, — он бросил мне в ладони обнаженный плод.
Мефистофель ворвался этим утром ко мне в комнату пятнистый и прекрасный, как фавн. Примостился на краешке канапе. Свил ноги гибкой петлей. Достал из сумочки чизбургер и уставился на него.
— Твой тиран умер вчера. В Венеции. Ешь спокойно, — сказала я ему, улыбаясь.
— Да, мой бог умер вчера. Теперь тело Вацы не нужно ни голоду, ни душе. — Мефистофель опустился на колени и заплакал, как русалка.
— Вот тебе загадка: в моей жизни было три прекрасных женщины. — Мефистофель, вероятно, только что возвратился с ночной пирушки. Он был откровенен и стариковски-слезлив. — Представь себе, все три умерли от язв. Первая — от язвы желудка, вторая — от язвы на нижней губе, третья — от сердечной язвы. Третья любила меня так сильно, что заболела. Теперь скажи мне, кого из них тебе жаль больше? — Мефистофель крепко выжал в чай лимонную дольку.
— Конечно же, последнюю, мессир, ведь она?..
— Все ясно. Да, она любила меня. А первая была самой страстной, самой сумасшедшей. Она проигрывала себя на скачках. Обожала острую мексиканскую пищу и водку. Она изменяла мне с кубинскими моряками в порту и с французскими хористками в закоулках борделей. Иногда мы уходили в поле и лежали, разбросав руки, блуждая глазами в созвездиях. А потом любили друг друга так, что земля подбрасывала вверх наши бедра, пружиня. Она, конечно, не любила меня, — он улыбнулся. — Вторая много курила, пила абсент, читала стихи, сидя в плетеном кресле. Она была манерной особой с ломаными руками. И ее любовники всегда смотрели свысока на меня, на мои стоптанные туфли, бедную одежду. Она втаскивала меня в свою постель и заставляла подчиняться ей, а потом давала мне денег. Она резала себе вены, убивалась люминалом и ждала спасения. Мы много путешествовали: Греция, Египет, Индия. В Индии она и подцепила эту заразу. Уже ничто не смогло ей помочь. — Мефистофель отломил край галеты и сунул в рот. Запил чаем.
— Не думаю, чтоб она меня любила. Хотела — да, но не любила. А вот третья... Та пела мне колыбельные и рисовала мой портрет на стене комнаты. Говорила, что минута, проведенная в разлуке, — мертвая минута. Она всегда плакала, провожая меня на работу, всегда оставалась дома, дожидаясь меня, уснувшего в баре. Даже посвящала мне длинные протяжные стихи. Она называла меня «мужем», и случилось — создала крошечное подобие меня — ребенка. Я часто оставлял ее одну, ибо ей нужно было плакать в одиночестве. Потом ее сердце съела язва любви, и мать с отцом приехали в город похоронить дочь. Скажи мне теперь, кого из них тебе жаль больше?
— Ну, конечно же, третью, мессир...
— Баба!.. — заметил он мне, перебивая.
— Вы не поможете мне, мессир?
— Да-да. А в чем, собственно, дело? — Мефистофель нехотя оторвался от фруктового салата и посмотрел на меня.
— Мне нужен яд, мессир. Много яда. Дайте мне в долг, пожалуйста.
— Помилуйте! Для чего тебя яд? Неужто решила-таки травиться? — он размахивал перед моим носом вилочкой, унизанной долькой апельсина.
— Нет, мессир. Не травиться, но травить. Я хочу отомстить обидевшей меня, мессир.
— Ха! Тогда просто полюби ее, дуреха! Любовь окажется сильнее цикуты и разъест столь ненавистное тебе существо, — он потянулся через стол, взял черничное варенье и сдобрил им кусок белой булки. — И пока ты можешь любить, никогда не проси яда взаймы. Даже у меня.