— Если не умру на зимний солнцеворот, буду жить дальше, — она говорила нам. — День прибавляется, близится весна… Только бы дожить до этого момента.
Однажды она сказала мне:
— Кажется, колокольчики звенят.
— Я ничего не слышу, — говорю.
— Значит, это у меня в ушах, — сказала Фаина.
Она покинула свое тело двадцать первого декабря — в день зимнего солнцестояния.
Мы сами с мамой надели на нее платье, надели косынку и вдруг обнаружили, что в ее свертке — одна только белая тапочка.
Мы чуть с ума не сошли — искали. Мы перебрали все вещи в ее зеркальном шкафу. Просто не верили своим глазам. Фаина была чудовищно аккуратна! И как настоящий просветленный мастер, готовилась к смерти с самого рождения. Мы были изумлены. Мы снова и снова заглядывали под стопки выстиранных и выглаженных простыней и пододеяльников с вензелями Фаины, везде проверили, всюду, но белой тапочки не было нигде.
Фаина лежала — сияющая, безмолвная, безмятежная.
В конце концов она не выдержала и сказала:
— Ну и балбески же вы! Тапочка в тапочке!..
Это были ее последние слова.
45.Вот вам россыпь историй про моих стариков. Повторяю, что это были люди выдающихся способностей, даже не люди, а переходные существа между человеком и богом, лишенные определенных внешних признаков, без корней, без истоков, без прибежища, без опоры, но они, полные жизни, зримые, подобные Луне, отражались в тысяче рек — во всей своей силе и чистоте.
Теперь, когда эта история подошла к концу, хочу от всего своего собачьего сердца поблагодарить за помощь моего друга — мастера дзен Сергея Седова, а также шестого патриарха Хуэйнэна и учителя Сюй-юня по прозвищу Порожнее Облако.
Пусть все существа достигнут освобождения!
Москва, Орехово-Борисово,
13 октября 2000 года
Годовщина нирваны
Степана Степановича Гудкова
©Марина Москвина, 2004
Виктория Райхер. Зелёное небо, небо, небо
Беата стояла в пробке и пыталась попасть в Женеву. Получалось плохо: вместе с Беатой в пробке стояло еще приблизительно два миллиона машин, и все они пытались попасть в Женеву. Женева была в восьмидесяти километрах, желанная и недоступная, как яблоня за забором. Впрочем, через забор можно перелезть, это-то Беата знала. Через забор перелезают так: сначала подтянуться на руках и заглянуть поверх, потом закинуть ногу, потом… "Пииип!", сказало радио, и Беата отвлеклась. Она много и с удовольствием перелезала в своей жизни через заборы. Но в Женеву пока что было сложно перелезть.
Радио прокашлялось и неохотно сообщило, что в сорока километрах от Беаты и от Женевы на шоссе случилось явное не то, в связи с чем проезд на Женеву этим путём временно отменён. Всем двум миллионам стоящих в пробке на этом самом шоссе — пардон, господа. Подождите. Рассосётся.
…ссосётся, внятно сказала Беата по-русски, и съехала на обочину покурить. Вышла из машины, закурила, задумалась. В Женеву-то бы фиг с ним, не в Женеве счастье, но из Женевы был самолёт на Рим, а вот в Рим было надо. По делу. Самолётом. А самолётам, как известно, плевать на пробки. "Этим самолёты лучше прочего транспорта", — подумала Беата, но облегчения данная мысль не принесла. Вряд ли билет можно было поменять, но билет в крайнем случае можно было купить новый, а в Рим было надо и быстро, а на дороге к Риму лежала Женева, а в Женеву было не попасть. Беата прищурилась и, приподняв подбородок, глянула поверх моря машин на шоссе. Беатина машина была съемная, её надо было возвращать ровно перед самолётом, а самолёт был уже скоро, но из Женевы, а Женева была во-о-он там, за поворотом. "Ищи своих друзей на повороте", называется. Это израильское выражение Беата подумала на иврите, а потом перевела сама себе на русский. Потом на английский. Потом на французский.
На обочину мягко съехал огромный, старый, ухоженный «Ситроен» и затормозил, встав точно за Беатиной машиной. Из «Ситроена» вышла очень французская стильная дама, вся на каблуках и булавках. В ювелирном салоне дама смотрелась бы лучше, чем в пробке на шоссе перед Женевой. Но и на шоссе она тоже выглядела неплохо.
— Вы не знаете, мадам, — обратилась дама к Беате церемонно, — что происходит?
— К сожалению, знаю, мадам, — ответила Беата так же, — по радио сказали, что происходит явное не то.
— Это заметно, — проницательно отметила дама, закуривая что-то тонкое и длинное, — а что именно, мадам?
Беата объяснила, что именно, сдобрив своё объяснение парой слов, явно непонятных церемонной француженке, но сильно скрасивших повествование ей самой. Идея, что в Женеву так просто не попасть, даме не понравилась, но в ужас не привела.