Вырывать лучше прядями, а не отдельными волосками, потому что тогда заметен результат. Не на голове: на голове еще долго не будет заметен, уж больно много там волос, а на подушке — будет. Гражита складывает волосы на подушку и пересчитывает. Восемь. Сотен. Волосков. Нормально. Ничего. Прядь на ладонь намотать: дерг! Еще завитушку из кожи вон: дерг! Еще пучок хрупких нитей из себя прочь: дерг! И не больно ни чуточки, хотя тут никто и не спрашивает, больно или нет, тут у людей свои проблемы. Девочка на соседней кровати прижигала себя сигаретой, парень из второго отделения жрал стекло. Гражита стекло не жрёт, она вообще мало жрёт, ей противно. Пусть жрёт тот, кто себя любит. Гражита себя уже достаточно любила, спасибо, ей хватило. Она за ту детскую к себе любовь всю жизнь платит, много чести теперь еще что-то жрать.
Здесь её любят и считают красивой. В университете её тоже любили и считали красивой, еще бы, с такими-то волосами, да с таким-то языком. "Когда я вяжу, я вяжу". Гы-гы-гы. Отбрила, называется. Вот именно что отбрила. А её брить некому, ей приходится себя руками, по волоску. Из университета прямо и увезли, чего мелочиться-то. Полкафедры стояло наблюдало. Она просто вязание забыла в тот день, лекция была скучная, ей руки некуда было девать. И сама не заметила, как начала вырывать из себя волосы, сначала прядками, потом пучками, увлеклась, потому что поняла: вот оно. Вот как она может освободиться от мамы и её ведра с мыльной водой. Вот как она сделает. И пусть после этого кто-нибудь попробует связать ей руки. Лекция кончилась, а она всё сидела и вырывала, сидела и вырывала. Вяжи, Гражина, вяжи. Рук ей, надо сказать, не вязали. Просто приехали и забрали, тихо так. Она и не сопротивлялась: не всё ли равно, где этим заниматься. А когда вырванных волос будет достаточно, из них можно будет что-нибудь связать.
©Виктория Райхер, 2004
Виктория Райхер. Неправильный глагол
Напротив почтового отделения росла бетонная стена — глухая, грязновато-белая и пустая. Лена не знала, что это за стена, и что за этой стеной, но стена располагалась как раз напротив Лениного окошка, и поэтому весь рабочий день она торчала перед Лениным носом. Обычно стена Лене не мешала, не всё ли равно, на что поднимать глаза, но иногда злила своей скучной неизменностью. Ну, белая, ну, грязная, ну, сплошная. Глаза вниз — бумаги, глаза перед собой — клиенты, глаза чуть выше — стена. И ничего.
Сегодня на стене появилась нецензурная надпись.
Раньше надписей на стене никогда не было. Лена заинтересовалась. Надпись она прочла сразу, еще до того, как решила, читать или нет, потому что надпись была сделана яркой бордовой краской и величина каждой буквы примерно равнялась Лениной годовой зарплате. Надпись трудно было не прочесть, особенно если целый сидеть к ней носом. Не такая уж содержательная надпись, чтобы целый день сидеть к ней носом, вообще-то.
Нецензурная надпись была по-русски, что само по себе неудивительно: в этом районе Тель-Авива русских в численности превосходили разве что филиппинцы. Правда, специфических русских, но все-таки грамотных, судя по всему. "По крайне мере, один из них, к сожалению, грамотный", вздохнула Лена и поморщилась. Сидеть целый день носом в надпись было почему-то неприятно. Вызывало какие-то странные чувства. Хотелось что-то сделать, что ли. Или сказать. Или не говорить.
"Я хочу тебя ебать", сообщала надпись.
Сильно, видимо, хочешь, с неожиданным сочувствием подумала Лена. К ней надпись явно не относилась: если с Леной кто бы то ни было и хотел заниматься упомянутым в надписи делом, вряд ли бы он стал выражать свои чувства подобным образом. Слово, использованное в надписи, Лена знала, конечно, но никогда в жизни… Ну то есть совсем никогда-никогда… Вслух никогда, да и про себя никогда, зачем, есть масса других хороших слов. Впрочем, есть, наверное, люди, которые других слов не знают.
Сама собой, как оно обычно и бывает, возникла очередь. Небольшая. Лена выдала бойкой старушке посылку, приняла у двух девочек заказное письмо, объяснила плохо говорящей по-английски азиатке, как заполнять анкету на получение денежного перевода, посмотрела, как та мучается и сама же эту анкету за неё заполнила. Потом позвонило начальство и запросило данные с прошлой недели. Потом Лена достала бутеброд и тихо сжевала его, пряча под стойкой. Потом подошла Люба и с хрустом потянулась.