Ещё одно свидание было в бассейне.
Не спрашивайте, как он уговорил меня туда пойти — я терпеть не могу хлорку и мокрые волосы. Но Николай был убедителен. Мы плескались, как дети, брызгались, смеялись, а потом он притянул меня к себе прямо в воде. Его руки скользили по моей талии, мокрые волосы прилипли к вискам, а глаза горели. Мы целовались долго, так долго, что я потеряла счёт времени. Его губы были требовательными, но нежными, и я чувствовала, как всё внутри загорается. В тот момент я забыла про работу, про Лану, про этот странный мир. Были только мы.
Сегодня вечером я решилась.
Мы гуляли по набережной, болтали о всякой ерунде — о его сменах, о моих клиентах, о том, как Питер умеет быть одновременно серым и волшебным. Он остановился у перил, глядя на Неву, и сказал:
— Знаешь, Кать, с тобой я чувствую себя… живым.
Я замерла, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. Это был тот момент. Мой момент.
— Не хочешь зайти?
Его глаза загорелись, и он кивнул, не говоря ни слова. .
Дома я включила приглушённый свет, поставила джаз — какой-то старый альбом, который нашла в плейлисте. Николай снял пальто, и я заметила, как его рубашка обтягивает плечи. Чёрт, он был идеален. Высокий, с лёгкой небритостью, с этими голубыми глазами, которые смотрели на меня так, будто я была центром его мира. Я налила нам вина, но бокалы почти не тронули. Он шагнул ко мне, и я почувствовала, как всё внутри загорается.
— Ты красивая, — прошептал он, касаясь моей щеки. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми, и я невольно прижалась к его ладони.
— Ты тоже ничего.
Господи, Катя, соберись!
Он наклонился, и его губы нашли мои. Поцелуй был медленным, глубоким, с той самой искрой, которой мне так не хватало. Я притянула его ближе, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, стягивая платье с плеч. Ткань мягко упала к талии, обнажая кожу, и я задрожала — не от холода, а от того, как его пальцы касались меня, уверенно, но нежно.
Его губы спустились к моей шее, и я выдохнула, запрокидывая голову. Сердце колотилось, как барабан, а кожа горела под его прикосновениями. Он был идеален — каждый жест, каждый взгляд. Я чувствовала себя героиней своего романа, но лучше, живее, настоящей.
Я потянулась к его рубашке, расстёгивая пуговицы, и его кожа под моими пальцами была горячей, твёрдой. Его дыхание участилось, и он прижал меня к себе, так что я чувствовала каждый изгиб его тела. Мы двигались в каком-то ритме, ведомые джазом и чем-то большим, чем просто желание. Я хотела его — не просто тело, а его тепло, его спокойствие, его всё. Мои руки скользили по его груди, вниз, к ремню, и он тихо застонал, когда я коснулась его. Это было как в моих книгах, но лучше — потому что это было реально.
Он подхватил меня на руки, и я рассмеялась, обнимая его за шею. Мы рухнули на диван, и платье окончательно соскользнуло, оставив меня в одном белье. Его глаза потемнели, и он наклонился, целуя меня так, будто хотел забрать весь мой воздух. Я горела. Растворялась в нём, в его запахе.
Руки мужчины нашли застёжку моего бюстгальтера, и я выгнулась навстречу, чувствуя, как всё во мне пульсирует.
Это был он — мой герой, мой идеальный мужчина, и я была готова отдаться ему полностью.
И тут дверь с грохотом распахнулась.
— Соседка, я тут был в Париже и… ой, пардон!
Я замерла, чувствуя, как кровь отхлынула от лица.
Макс. Чёртов Макс!
Он стоял на пороге, в своей дурацкой кожанке, с какой-то коробкой в руках и этой своей идиотской ухмылкой, которая тут же сменилась притворным смущением.
— Макс, твою мать! — заорала я.
Николай напрягся, быстро прикрывая меня своим телом, и я почувствовала, как его руки сжались на моих плечах.
— О, доктор, привет, — Макс поднял руки, как будто сдаваясь, но его глаза искрились весельем. — Не хотел мешать, честно. Просто… Париж, подарок, всё такое. Продолжайте, я уже ухожу... хотя нет, уж извини друг, подарок важнее.
***
Я сидела на диване, всё ещё прижимая к себе платье, которое так и не вернулось на место. Щёки горели, сердце колотилось, а в голове царил полный хаос. Макс стоял у двери, сжимая небольшую коробку, перевязанную тонкой золотой лентой, и ухмылялся, как будто не он только что ворвался в самый неподходящий момент моей жизни.
Николай был напряжён, как струна. Его голубые глаза, ещё недавно такие тёплые, теперь сверкали холодной яростью. Он медленно поднялся, не отводя взгляда от Макса, и я почувствовала, как воздух в комнате стал тяжёлым.