— Екатерина Волкова, ты перевернула мою жизнь. Я хочу спорить с тобой о кофе, видеть твою улыбку, просыпаться рядом. Выходи за меня.
— Да.
Глава двадцать четвертая.
Дождь хлестал по лицу, смешиваясь со слезами, которые я даже не пыталась вытереть. Я бежала по Петроградке, не замечая луж, не обращая внимания на холод, что пробирал до костей. Мои кроссовки хлюпали по мокрому асфальту, а в груди всё сжималось, будто кто-то сдавливал сердце железной хваткой. «Максим… Максим…» — его имя стучало в голове, как пульс, как барабанная дробь, заглушая шум города.
Питер был серым, промозглым, равнодушным. Люди под зонтами спешили по своим делам, трамваи звенели где-то вдалеке, а я бежала, задыхаясь, глотая слёзы и дождь. Каждый шаг отдавался болью — не физической, а той, что разрывает изнутри, когда понимаешь, что всё потеряно. Я выбрала не того. Я всё сделала не так.
Кофейня «На канале» появилась перед глазами, как спасательный круг. Её тёплый свет пробивался сквозь запотевшие окна, и я, спотыкаясь, влетела внутрь, даже не заметив, как толкнула какого-то парня с зонтом. Дверной колокольчик звякнул, но этот звук утонул в моём сбивчивом дыхании.
Лана стояла за стойкой, как всегда, в своём тёмно-зелёном свитере, с вышитым фартуком. Её руки неспешно протирали чашку, а глаза — эти глубокие, почти нечеловеческие глаза — уже смотрели на меня, будто она ждала. Будто знала, что я прибегу.
— Лана, — выдохнула я, задыхаясь, чувствуя, как слёзы снова хлынули, — Лана, прошу… я умоляю тебя… верни меня обратно!
Я рухнула на стул у стойки, не в силах стоять. Мокрые волосы липли к лицу, одежда промокла насквозь, но мне было всё равно. Я смотрела на неё, сжимая кулаки, чтобы хоть как-то удержать себя от того, чтобы не разрыдаться прямо здесь, при всех.
Лана отложила чашку и скрестила руки, её губы тронула лёгкая, почти печальная улыбка.
— Я не могу, Кать. Книга написана. Чего ты хочешь?
Я замотала головой.
— Я выбрала не того, Лан. Я всё сделала не так! Я всё сделала не так…
Лана нахмурилась, её взгляд стал острее.
— Верно, — сказала она, и её голос был холоднее, чем я ожидала. — Ты всё сделала не так, как я планировала. Я же сказала, что выберу для тебя героя. И я выбрала. Это изначально был Максим. Всегда был он. Но ты… — она чуть наклонилась, её глаза сузились, — упрямо продолжала игнорировать его и переписывать мой сюжет. Упрямо выбирала не того. Я ничего не могла с этим поделать, как бы ни сводила вас с Максимом, ты цеплялась за этого... Николая.
— Он любил меня… — прошептала я, и слёзы снова хлынули, горло сжало так, что я едва могла дышать. — Он любил меня всё это время, ту, какая я…
— Да, — перебила Лана — Любил. И будет любить. Но вернуть я тебя не смогу, Кать. То, что было, уже не вернёшь. И не перепишешь. Это твоя жизнь. Так живи её.
Сжала голову руками, чувствуя, как мир рушится.
— Ты отправила книгу в редакцию?
Я молчала.
— Отправь, — и это прозвучало как приказ. — Теперь ты знаешь. И когда придёт время, любовь найдёт тебя, не сомневайся.
***
Год спустя...
Я сижу за длинным столом в «Буквоеде» на Невском, окружённая стопками книг с глянцевой обложкой, на которой красуется название — «Прожить роман». Мой роман. Мой бестселлер. Мой, чёрт возьми, триумф, который, как и обещала Лана, взорвал все книжные чарты. Под псевдонимом Анна Лебедева (да, я решила, что Волкова звучит слишком… приземлённо, а Лебедева — это как лёгкий взмах крыльев, романтика, полёт!) моя книга стала самой обсуждаемой за год. Читатели в восторге, редакция в экстазе, соцсети гудят от цитат и фанатских постов. «Это как будто ты проживаешь каждую страницу!» — пишут в отзывах. Ну ещё бы, я же буквально прожила эту чертову книгу.
Но, конечно, без критиков никуда. «Слишком сентиментально», — ворчит один. «Нереалистично, где такие мужчины в реальной жизни?» — фыркает другой. Ох, милочка, если бы ты знала, где я нашла этих мужчин, ты бы подавилась своим латте. Я читаю их рецензии, хмыкаю и думаю: «Пишите свои шедевры, а я пока буду наслаждаться тем, как моя книга заставляет людей плакать и смеяться». И, знаете, мне это нравится. Впервые за долгое время я чувствую себя… живой. Не той Катей, которая пряталась за пустым экраном ноутбука, а той, которая пишет, дышит, любит. Ну, или пытается.
Этот год был как американские горки. После того, как я сдала рукопись в редакцию (Лана, твои «правила» до сих пор звенят в голове, как будильник в понедельник), я ждала, что всё рухнет. Но нет. Через месяц мне позвонила редактор, визжа так, будто выиграла в лотерею: «Катя, это хит! Мы запускаем тираж, готовься к автограф-сессиям!» И вот я здесь — раздаю автографы, улыбаюсь до боли в щеках, а внутри всё ещё дрожит от того, что я пережила. Прожила. Написала.