— Вот не думал, что господин профессор имел слабость к тайникам! — обратился я к хозяйке.
Янкова смотрела на меня совершенно безумными глазами, лицо ее стало бледным как полотно. Казалось, она захлебнулась и не может произнести ни слова.
— Шка… шкатулка исчезла! — заикаясь и еще больше бледнея, наконец выговорила экономка. Потом совершенно неожиданно упала на колени, схватилась за голову, словно готовилась рвать на себе волосы.
Быстро подхватив ее, усадил на прежнее место — в кожаное кресло. Налил воды. Подождал, пока она придет в себя и успокоится, приведет в порядок растрепавшиеся волосы, и только потом спросил, что произошло.
— Неужели вы не поняли, что нас обокрали?! Исчезли документы большой научной ценности, можно сказать, государственного значения!
— Ничего… ничего не понял! — смущенно признался я. — Да и как я могу понять!
И тут лицо ее вдруг вспыхнуло. Она решительно встала и, стиснув кулаки, проговорила:
— Сейчас я покажу этому старому хрычу, этой глухой свинье, как впускать людей в дом! — И, не говоря больше ни слова, выскочила из комнаты, хлопнув дверью.
Некоторое время спустя я снова услышал ее разъяренный, гневный голос, произносивший страшные ругательства в адрес какого-то пробудившегося от сна мужчины, который старательно оправдывался. Голоса неожиданно приблизились, дверь с треском распахнулась, и передо мной предстал смущенный, нервно моргающий пожилой человек с громадными усами, в полукрестьянском платье. На ногах у него были только носки, и вся его фигура выглядела трагикомично.
— Вот вам дядя Мирчо, эта сонливая свинья, которая валяется, целыми днями на постели! А в это время воры свободно влезают в наш дом и преспокойно шарят где вздумается. Вот видите, какого сторожа имел господин профессор! Теперь-то вы понимаете, что произошло, товарищ инспектор? Шкатулка выкрадена, а вместе с ней кто знает какие еще ценности! А дядя Мирчо ничего не слышал и никого не видел! Ну, убирайся отсюда! — гневно закричала экономка и вытолкнула старика за дверь.
— Но ведь старик совершенно глухой! — набравшись смелости, сказал я.
— Глухой, но не слепой! Как можно: чужой человек влезает в дом, а он и в ус не дует? Для чего он здесь? Чтобы подавать сигнал, если приходит посетитель.
— Случается! — неопределенно ответил я. — Что толку злиться, что какой-то негодяй обхитрил несообразительного старца! По-моему, вам надо успокоиться. Оставим в покое сторожа и постараемся найти ответ на вопрос, кто и почему проявил столь глубокий интерес к документам. А дальше дойдем и до цели моего визита.
Мало-помалу женщина успокоилась. Пламя вспыхнувшей спички осветило на несколько мгновений ее волевой подбородок и тонкие, сжатые губы. Закурив сигарету, она снизила свое сопрано и заговорила тихим голосом:
— У профессора был широкий круг интересов. Начинаю с этого потому, что с каждым его увлечением связан по меньшей мере один из его приятелей. Я хочу подчеркнуть ту мысль, что у Шуманова было очень много близких друзей, но он лютой ненавистью ненавидел родственников и особенно двоюродных братьев.
— Каковы для этого причины?
— Говорил, что все они негодяи, и просто не допускал их к себе.
— Простите, но меня очень интересуют его политические убеждения.
— Он умер беспартийным, Однако это не означает, что профессор был чужд прогрессивному движению при становлении народной власти. Перед Девятым сентября сюда приходили и члены политического союза «Звено», и земледельцы, и социалисты, и коммунисты.
— Как пациенты?
— Некоторые из них были близки профессору по убеждениям, а другие просили защитить от преследования властей того времени.
— А почему они обращались к нему, ведь он не был адвокатом?
— Был, почему не был! Господин Шуманов окончил три высших учебных заведения, в том числе и юридическое. Я тоже закончила факультет права. Должна вам сказать, что господин профессор был очень незаурядной личностью в юриспруденции как юрист-психиатр. Не напрасно получил известность своими трудами по судебной психиатрии, переведенными на девять иностранных языков.
— Впервые слышу о таком направлении в науке. Может быть, в судебной медицине — это нечто другое, известное и реальное?
— Не мне убеждать вас в том, что он был талантливым новатором, создателем новой школы, революционером в науке. На ряде политических судебных процессов профессор выступил с блеском и спас многих людей.