Ввели арестованного, фамилию и имя которого Ловджийский не смог вспомнить. Это был энергичный молодой мужчина. У него были голубые глаза с холодным и бесстрашным взглядом. Лицо неизвестного под маской оживилось, на нем появилось что-то вроде усмешки. Допрос начался немедленно. Имя, фамилия, имя отца, причина ареста — при обыске обнаружены листовки и оружие. Пистолет был неисправный? А патроны? И они тоже были негодными? Нет? А знает ли арестованный о том, кто он есть? Нет?.. Однако кто же ты такой? Нет… не… не!.. Уж не хочет ли господин с голубыми глазами сказать, что он свалился с неба или жил на необитаемом острове? Нет, ниоткуда не падал, жил, как все мирные граждане, которые не занимаются политикой… но пять дней назад в его квартире ночевал случайный знакомый с коротким именем Милко… имя, конечно, вымышленное, и он оставил брезентовую сумку, сказав, что там столярные инструменты. А оказалось — оружие. Так объяснял свою вину гостеприимный горожанин, невинный человек, который совершенно справедливо протестовал против своего ареста и спрашивал, когда его освободят и дадут возможность вернуться на работу. Он даже возмутился, что его подняли с постели с гнойной ангиной и с высокой температурой, а в качестве доказательства показал покрытый белым налетом язык. Человек в чулке приблизился к заключенному, как будто для того, чтобы убедиться в сказанном. Ничего не подозревая, арестованный стоял с открытым ртом, когда неожиданно получил сильный удар в гортань. Он свалился со стула и больше не двигался.
«Вы убили его!» — вскочив со стула, выкрикнул начальник участка. «Так ему и надо, собаке!» — невозмутимо ответил Чулок и приказал вынести несчастного и привести второго задержанного. Это был пожилой человек с землистым цветом лица. Как стало известно, болевший туберкулезом. Он надрывно кашлял и харкал кровью в грязный, скомканный носовой платок. Был задержан, как значилось в протоколе первого допроса, за сдачу на постой комнаты в своей квартире неизвестным приезжим, преимущественно прибывающим на Софийский вокзал. «А регистрация в полиции?» — с иронией спросила маска. «Методы допроса, — отметил про себя начальник участка, — свидетельствуют о профессионализме приезжего господина».
«И хозяин не может назвать ни одной фамилии ночевавших в его квартире людей? А мы утверждаем, что ваша квартира — это хорошо организованная явка тайных агентов Москвы… Как можно говорить такое? А что это за рубец на шее?» — «Упал с телеги, когда был еще маленьким». Следует уже знакомый удар ладонью по гортани, кувырок со стула — и ни звука из уст сраженного. Ловджийский опомниться не успел, как гости попрощались и вышли, а некоторое время спустя он услышал гул их автомобиля, скрывшегося за ближайшим поворотом. Естественно, оба заключенных от таких ударов скончались. На следующий день по телефону доложил Гэсарскому, спросил, что делать с трупами. Тот распорядился выдать близким, добавив: «Пусть полюбуются и почувствуют, от чего умерли дорогие их сердцу коммунисты». Ловджийский пытался возразить, говоря, что это неправильно, нужно официально зарегистрировать причину наступившей смерти, подкрепив соответствующими документами, но подполковник положил трубку. Потом пожаловался директору полиции. Тот выслушал подчиненного и холодно ответил, что приезжавшие господа знают свое дело, а ему не следует совать свой нос куда не просят. В заключение упрекнул: что это за начальник участка, который не может оформить двух человек, умерших своей смертью!