— Бог Времени и Цветения, я прошу совета, — начала она. — Меня благословил другой бог. Как мне избавиться от его воли?
Полуприкрытые глаза статуи продолжали оставаться безучастными. Прошли минуты, но ничего не поменялось. Снова повторив вопрос, Гинтрейме продолжила терпеливо ждать. И Соа подошел чуть ближе, вставая рядом с небожительницей. Мрамор продолжал оставаться застывшим. Тогда Гинтрейме спросила:
— Ты желаешь что-то взамен?
Но бог оставался безмолвным.
— Попробуй дать ему духовную энергию, — предложил И Соа. На полный сомнения взгляд Гинтрейме он пояснил. — Моя мать при жизни была жрицей бога Времени и Предзнаменований. Кое-что я тоже знаю.
Гинтрейме протянула руку и дотронулась до холодных пальце статуи, которые были протянуты в ее сторону. Сначала также ничего не происходило, но затем каменное лицо дрогнуло и посыпалась белая пыль. Глаза божества открылись полностью, а губы дрогнули в едва заметной улыбке.
Раздался с трудом различимый хриплый, как скрежет камней, голос:
— Я рад приветствовать знакомые лица в своей обители, — доброжелательно сказал он.
Двое, И Соа и Гинтрейме, застыли в глубочайшем неверии и удивлении. Кто бы мог подумать, что спустя тысячелетия сила бога все еще сильна.
Какое значение имеют тогда жалкие четыреста лет?..
— Я рада приветствовать вас тоже, — растерялась и скорее по привычке ответила на формальности Гинтрейме.
— Ты хотела узнать, как стереть… Как это ты назвала? Благословение, — проскрипела статуя, с каждым слогом понемногу стирая камень. — Обратись к тому, кто его вручил.
Гинтрейме нахмурилась и покачала головой.
— Не могу, бог Любви мертв.
— Ох, вот как, — грустно и тихо произнесла статуя небожителя. Его глаза безучастно смотрели куда-то вбок. — Это прискорбная новость. Хотел бы я возложить цветы на его могилу...
Голос стих. И Соа понимал, что больше он ничего не скажет. От благословения действительно нельзя было избавиться. Но Гинтрейме не разделяла его безрадостных мыслей и снова заговорила.
— Есть ли возможность сделать это другим способом?
На удивление юноши, статуя вновь ожила, но говорила теперь с грустью в голосе.
— Нет.
— Тогда возможно ли изменить благословение? — продолжала настаивать Гинтрейме.
Бог Времени не отвечал. Спустя минуту он медленно прикрыл веки и повторил:
— Хотел бы я возложить цветы на его могилу.
На иные вопросы он не реагировал. Сомнений не было, бог просил принести ему цветы. Оставалась только проблема того, что на многие и многие километры вокруг не было ничего, кроме голых стволов деревьев, снега и тварей. Не возвращаться же им за цветами? Отчего-то И Соа казалось, что Гинтрейме уже морально настроилась на повторное путешествие.
И Соа заметил, как небожительница смотрит на искусственные ростки, заполонившие комнату. Стоит ли попробовать? Но он не был уверен, примет ли бог Времени в качестве подношения свои же собственные творения.
Юноша с пустым лицом снял меховой капюшон с головы и поднял руки, безжалостно разбирая свой пучок и расплетая косички. Замерзшие пальцы слушались плохо, но в конце концов нашли нужную. Распутав ее, И Соа достал старый-престарый артефакт в виде цветка из прозрачного материала, похожий на стекло. В темном помещении его поверхность не имела ни намека на матовость и казалась кристально прозрачной. И Соа подошел к Гинтрейме и ничего не говоря протянул цветок ей. Небожительница помедлила, но взяла его, признательно положив руку на плечо. Затем Гинтрейме вложила цветок в каменную руку.
Веки, отбрасывая крупную пыль вновь медленно открылись, а улыбка снова появилась на лице.
— Благодарю за вашу отзывчивость. Советую проведать моего друга Риговера. Умный парень, хоть и сентиментальный.
— Кто это? — поинтересовалась Гинтрейме, но статуя замолчала в третий раз и больше ничего не просила.
Вновь они остались наедине в холодной тишине. За стеной слышался ветер и перебранки девушек. Молчание становилось неуютным, отчужденным, и Гинтрейме решительно повернулась, намереваясь уйти. Она остановилась перед юношей, чтобы и ему сказать, что они могут идти, но так и замерла: сейчас, смотря на него, в груди небожительницы поднималось странное чувство сочувствия, хотя она даже не понимала, в чем дело.