— Не принимай чопорность за чувство собственного достоинства, когда видишь человека в первый раз, — сказал Эндри так, чтобы слышал Уоллес, управляющий повозкой. — Чопорным быть легко. Чувству собственного достоинства надо учиться.
— С каких это пор я стал чопорным? — возмутился Уоллес.
— С тех пор как одна женщина не дала тебе пощечину, когда ты с вожделением посмотрел на нее, — засмеялся Эссен.
Все, за исключением Терикель и Уоллеса, тоже засмеялись. Затем Эндри продолжил урок:
— Благородным людям не нужно ничего доказывать, и при этом они ведут себя очень естественно.
— Наверное, благородные люди не хвастаются? — спросил Эссен.
— Да, кажется, так. Ларон говорил, хвастовство не принесет никакой пользы. Уверенность в себе и непринужденная манера поведения расскажут больше, чем часовое повествование о себе.
— Ну а о чем тогда говорить?
— О человеке, с которым ты общаешься. Пусть он почувствует, что важен тебе.
Издалека послышались глухие удары колокола, отозвавшиеся эхом в горах.
— Что это? — спросил Эндри.
— Большой колокол, — ответил Эссен.
— Нет, я имею в виду, что это означает?
— Это колокол смерти в Альпенфасте, — хрипло произнесла Терикель с повозки.
— Но, госпожа, Веландер долго находилась между жизнью и смертью, — сказал Эндри. — Почему мы должны быть уверены, что она действительно умерла?
— Им лучше знать такие вещи, чем нам, Эндри. Отпустим ее. Да останется ее образ чистым и светлым в наших воспоминаниях.
Вечером Терикель попросила сделать остановку. Они находились в небольшом овраге с ровными краями, и дорога, идущая кругом возвышающейся впереди горы, сужалась так, что телега едва могла проехать. Как сказала Терикель, гора называлась «Коготь-скала». С другой стороны путь резко обрывался: взору открывалось ущелье. По оценкам Эссена, его глубина достигала не менее полумили.
— Костигер, Дэнол, поднимитесь на ту часть горы и проверьте, чтобы там не было никаких засад — не хочется, чтобы на нас напали, когда мы будем на узкой тропе, — велел Эссен. — Оставайтесь там до тех пор, пока мы не дойдем до конца. Мы будем ждать с лошадьми на той стороне. Госпожа, сколько времени вам потребуется?
— Вероятно, два дня, маршал Эссен.
— Два дня? Мы можем ждать только в течение этой ночи.
— Я могу отправиться назад, в Альпенфаст, но у меня есть одна просьба. Отпустите со мной Эндри, он умеет играть на ребеке. Это очень важно.
Эссен нахмурился и покачал головой:
— Играть могут Эндри, Дэнол и я, но мы — рекконы. Мы должны исполнять приказ — преследовать капитана и его госпожу.
— Я слышал, кто-то говорил о музыке? — спросил Уоллес торопливо. — А у меня случайно с собой лира, и я не реккон.
— Ах да, но засунь что-нибудь в рот, чтобы ты не мог петь свои ужасные баллады, — засмеялся Эссен. — Хорошо, госпожа, но повозка остается с нами: она послужит великолепной мишенью для врагов. Я оставлю двух лошадей для вас и Уоллеса. Уоллес, я напишу тебе разрешение покинуть нас, но, когда госпоже ты больше не понадобишься, скачи за нами.
— Понял, сир, — ответил, поклонившись, Уоллес.
Они привязали двоих лошадей так, чтобы их не было видно. Затем рекконы продолжили свой путь по сужающейся дороге вокруг горы. Стало смеркаться, и Терикель попросила Уоллеса развести огонь и ждать вместе с ней. Но, поскольку они находились уже довольно высоко, для разведения костра не нашлось ничего, кроме кустарника и веток.
— А теперь, высокоученая старейшина, не хотелось бы вам музыки или песни? — спросил Уоллес, подкрепляя слова игрой на лире.
— Не сейчас, — ответила Терикель, подбрасывая в костер ветки. — Я дам знать, когда. Тогда ты сможешь играть.
— Ах, как можно говорить о времени для игры? Это, прежде всего, искусство, которое само выбирает момент для явления себя миру. Мы сидим здесь вдвоем, в глухой местности. Разве сейчас не самое лучшее время для нежной романтической песни?
— Уоллес, когда мне захочется музыки, я скажу тебе. Разговор окончен.
— Но, но…
— Когда мне захочется музыки, я скажу тебе!
— А как с платой?
— Платой?
— У меня появились некоторые проблемы, когда я согласился сыграть для вас. После того как я вам стану не нужен, мне придется ехать одному и нагонять своих товарищей. Мы ведь, конечно, знаем, что это значит.
— Конечно? Значит?
— Ведь я сам вызвался участвовать в этом опасном приключении, поскольку думал, что вы захотите лечь со мной, и вновь почувствовать невыразимое удовольствие от предательства. Ну да, мне многое известно о вас…